Луна доктора Фауста

Эррера Луке Франсиско

– Не церковь, а самое настоящее языческое капище! – воскликнул, поглядев на это, Спира.

– Не забывайте, ваша милость, вы в Венесуэле, – заметил Вильегас.

– Почему вы не можете их заставить прикрыть свою наготу?

– Потому что тогда они перестанут ходить к мессе. Епископ считает, что отправление литургии важнее, чем одеяние прихожан.

– Он еретик, этот ваш епископ. Я немедля уведомлю об этом Святейшую Инквизицию.

– Конечно, у дона Родриго есть свои причуды и странности, – сказал алькальд, –

но зато он единственный человек, с которым считаются жители Коро.

– Давно он уехал?

– За месяц до вашего прибытия.

Спира обвел дощатые своды церкви злобным взором:

– Это не божий храм, а загон для скотины. Один только алтарь хорош.

– Спасибо, ваша милость, – произнес у него за спиной Эстебан Мартин.

– Наш Мартин не только толмач и воин, но и искусный резчик-краснодеревец. Все статуи святых в Коро – его произведения. Не желаете ли взглянуть, ваша милость?

Спира все с тем же злобно-брюзгливым видом приблизился к алтарю и стал пристально разглядывать резьбу.

– Издали мне показалось, что это вполне пристойно, но теперь вижу – это поношение. Образ Пречистой Девы – жалкая поделка, агнец – просто ублюдок какой-то.

Он наклонился, всматриваясь в одну из фигур.

– А это что? – В голосе его слышалось смятение.

– Это устрица, ваша милость. Раковина ее должна означать непроницаемость нашей веры…

– Какая же это устрица? Скорее утиная лапа!

– Прошу прощения, ваша милость, – дрогнувшим голосом сказал Мартин, – как видно, дарование мое не позволило воплотить достойное намерение.

Затрясшись от ярости, Спира приказал:

– Немедля убрать это!

– Слушаю, ваша милость, – печально и покорно промолвил художник.

Спира в бешенстве повернулся к нему спиной.

– Уйдем отсюда!

Гуттен следовал за губернатором в двух шагах и думал, что с того дня, как Спира велел заживо сжечь Франца, нрав его сделался еще круче, поступки – еще более странными, действия – безрассудными. «Уж не порча ли на нем?»

Вильегас поставил на стол кувшин неведомого напитка.

– Попробуйте, ваша милость, его гонят из мякоти здешней агавы. Прислан мне как диковина неделю назад.

– Тьфу! – сплюнул губернатор, едва пригубив. – Что за черт! Словно жидкий огонь. Как его можно пить?!

– Вы не правы, ваша милость, – со снисходительной улыбкой ответил Вильегас. – Пьют, и в изрядных количествах. С тех пор как Амвросий Альфингер преподнес несколько кувшинов в дар императору, мы должны посылать по бутылке на каждый корабль, заходящий в порт.

В эту минуту появился еще один испанец. Не в пример прочим он носил безукоризненный колет черного бархата и, судя по всему, нимало не страдал от жары. У него была черная, тщательно подстриженная бородка, глубоко запавшие глаза и скорбная складка губ, которые тотчас раздвинулись в любезную и приветливую улыбку, едва

вошедший узнал среди присутствующих Спиру.

– Представляю вам, ваша милость, Хуана де Карвахаля, – сказал Вильегас, – он писец в нашей ратуше, а при покойном вашем предшественнике отправлял обязанности секретаря.

Спира сдвинул брови, глаза его вспыхнули.

– Я был секретарем Альфингера, – поспешил объясниться Карвахаль, – но к злодействам его никакого касательства не имел.

Лицо губернатора разгладилось, но тотчас раскаленными углями загорелись глаза Педро де Лимпиаса и он, что-то невнятно бормоча и странно гримасничая, вылетел на улицу.

– Мне известны все преступные деяния Амвросия Альфингера, – сказал Спира, – а вас, сеньор Карвахаль, попросил бы забыть, что о мертвых плохо не говорят, и рассказать мне об участии в них Николауса Федермана.

Карвахаль чуть подался назад, и на лице его промелькнуло выражение жестокого ликования. Он пригладил бородку и уже открыл было рот для ответа, как в комнату вошел кривоногий человек самой мрачной и отталкивающей наружности. Он подал Вильегасу письмо и исчез за дверью, так и не произнеся ни слова.

– Можно ли после этого не верить в предзнаменования? – весело начал Карвахаль. – Вы спросили меня про Федермана, и как раз в эту минуту появляется Санчо де Мурга – человек, бывший при нем палачом…

– Объяснитесь, – сказал Спира, выпрямляясь в кресле.

– Да-да, ваша милость. Вы, без сомнения, в избытке наслушались рассказов о злодеяниях Альфингера и почти ничего не знаете о преступлениях Федермана. А я – я, которому приходилось страдать от них обоих, – невольно задаюсь вопросом: кто из них был хуже? Кто пролил больше крови?

Гуттен покраснел и сжал кулаки. Карвахаль продолжал:

– Скажу вам для примера: когда они вели рабов в колодках и кто-нибудь из них терял силы от долгих переходов, Санчо во исполнение воли Федермана рубил им головы, чтобы не задерживать караван. Я своими глазами видел, как он обезглавил трех красивых индеанок.

Недоверчивый ропот вновь прибывших потонул в негодующих возгласах жителей Коро.

– Федерман, – все больше распаляясь, говорил Карвахаль, – величайший убийца в Новом Свете, подлец и негодяй, вполне заслуживший свою жалкую гибель в морской пучине!

С порога раздался звучный голос Педро Лимпиаса:

– Долго ли ты еще будешь клеветать, мерзавец? Карвахаль побледнел. Лимпиас бросился к нему; Гольденфинген и Лопе едва успели удержать его, и тот забился в их руках, рыча от ярости:

– Мерзавец! Подлец! Клеветник! Все, что ты наговорил, – наглая ложь. Ты не можешь простить сеньору Николасу, что та старая потаскуха предпочла его тебе! Вот ты и бесишься!

– Придите в себя, Лимпиас, или я прикажу посадить вас под арест! Ступайте прочь! – в ярости закричал Спира.