Lubvi.NET

Соловьев Антон Владимирович

— Что же, по-твоему, я превращусь в злодея, в Кая, которого заколдовала Снежная Королева?

— Нет, ты превратишься в чистого рационалиста, который будет думать о пользе и уместности того или иного поступка, о соразмерности вложенных сил и полученного результата. При этом ты не будешь ненавидеть людей. Ты не такой. Да ты и сейчас их не ненавидишь. Те люди, которые тебе сейчас не нравятся, просто перестают для тебя существовать. Ты общаешься с ними, улыбаешься им, даже делаешь для них что-то хорошее, но этих людей уже нет в твоем сердце и никогда больше не будет. Ты

не из тех, кто легко прощает обиды. И это не особенности твоего нынешнего возраста, просто ты такой и все тут.

— Да, — я с удивлением посмотрел на Свету, — похоже, что я для тебя точно открытая книга.

— Именно, что открытая. — Света улыбнулась. — Но ты сам открыл ее для меня.

— Знаешь, — я задумался на секунду, — это очень похоже на «Божественную комедию» Данте.

— Почему? — Света удивленно подняла брови.

— В «Божественной комедии» Данте описывал себя. Он вошел в мир сакральный и, естественно, ему был нужен проводник. Знаешь, это давняя традиция, еще из волшебных сказок. Проводник по потустороннему миру, по царству мертвых. И таким проводником для Данте стал римский поэт Вергилий, пребывающий в лимбе.

— Хочешь сказать, что я для тебя некто вроде Вергилия?

— Видимо, так. Я это чувствую. Смотри, ты лучше меня разбираешься в литературе, наверняка, если мы начнем говорить о музыке, ты тоже покажешь мне тайные тропы, на которых я еще не был. И… — Я замялся.

— Что и? — Светлана хитро прищурилась, хоть я был уверен, что она прекрасно поняла, о чем я стеснялся сказать.

— Ну и магия, конечно же. — Я с облегчением вздохнул.

— Ты думал не о магии. — Светлана села ко мне поближе и взъерошила мне волосы. — Отнюдь не о магии. Хотя о ней тоже не мешало бы подумать. А что касается проводника, может, ты и прав. Тем более Вергилий был язычником, а Данте христианином.

— Хочешь сказать, что ты тоже язычница?

— Пожалуй, что да. Конечно, я не возношу молитвы богам, но мировоззрение у меня как у язычника. Ближнего я любить не собираюсь, око за око, зуб за зуб, как ты мне, так и я тебе. Подставишь щеку — сломают ребро.

— Да я так же, наверное, считаю, — ответил я.

— Пока ты еще не сформировал свою внутреннюю этику, но по всему видно, что христианство тебе ближе. Не зря же Белый Христос к тебе приходил.

— Почему белый?

— Так его скандинавы-язычники называли.

— Значит ты мой Вергилий. Что ж… — Я встал с дивана, принял позу, которая, по моему мнению, годилась для чтения «Божественной комедии», и начал:

— О мой поэт, — ему я речь повел, Молю Творцом, чьей правды ты не ведал: Чтоб я от зла и гибели ушел, Яви мне путь, о коем ты поведал, Дай врат Петровых мне увидеть свет И тех, кто душу вечной муке предал. [4]

4

Данте

Алигьери. «Божественная комедия», перевод Н. Лозинского.

Едва я прочитал наизусть этот отрывок, как тут же встретился с совершенно стеклянным взглядом Светланы. Она неподвижно сидела на диване, и ее глаза застыли, словно были нарисованными. Эти глаза смотрели на меня с таким ужасом и одновременно удивлением, что мне стало страшно. Я подскочил к Свете и стал тормошить ее за плечо.

— Светик, с тобой все хорошо? Я что-то не то сказал?

— Все нормально. — Света очнулась от оцепенения и посмотрел на меня. — Неважно, что ты говорил, важно, как ты это говорил и что в это вкладывал.

— Хочешь сказать, что я настолько выразительно прочитал два стиха «Божественной комедии», что тебя зацепило?

— Ты читал, используя магию, ты маг слова, теперь я знаю точно.

— Что это значит? — озадаченно спросил я, присаживаясь рядом с ней на диван. — Что ты почувствовала?

— Я почувствовала могильный холод. Знаешь, такое чувство бывает, когда входишь через кладбищенские ворота, видишь все эти плиты, кресты. Гадость… — Света поморщилась. — В этом я полностью поддерживаю язычников — тела надо сжигать, а прах развеивать по ветру.

— Не знаю, мне иногда кажется, что хоронить тело, которое уже покинула душа — это то же самое, что хоронить старую куртку, к примеру.

— А еще христианин! Разве ты не веришь в Страшный суд и Воскрешение мертвых?

— Для каждого будет свой суд, персональный. Во всяком случае, мне так кажется.

— Забавно, так обычно все маги и говорят.

— И много ты их знаешь?

— Порядочно, познакомлю тебя. Но магов слова среди них, увы, нет, так что придется тебе самому всему учиться. Не будет у тебя наставника.

— Тем лучше, я люблю до всего доходить сам. И вообще я, кажется, начал кое-что припоминать. Есть ритуальная магия, магия жеста, а это магия слова. То есть, я вкладываю магию в то, что говорю и тем самым воздействую на человека. Вот я захотел, чтобы ты почувствовала себя Вергилием и у меня получилось. А что еще можно делать с помощью магии?

— Да все что хочешь, только чем больше ты у магии берешь, тем больше отдавать приходится.

— А что отдавать?

— Каждому свое. Кто свою молодость, кто красоту, кто любовь, а кто все сразу, а под конец и душу. Почитай средневековых отцов церкви, практически все они говорят, что магия от дьявола, а чудо от Бога.

— А чем магия отличается от чуда?

— Сложный вопрос. Но, по сути, магия — это умение, навык, а чудо — это воплощение твоей веры. Наверное, так, впрочем, не знаю.

— Может, мне тогда этой магией и не пользоваться вовсе?

— Почему ты так решил? Ты сначала попробуй, посмотри, что да как, а потом сам решишь. Я вот пользуюсь и пока не умерла.

— А тебе зачем?

— Да так, по мелочам. — Светлана ухмыльнулась. — Наказать обидчика, удачный заказ на разработку графики получить или, скажем, очень сильно пожелать, чтобы хорошего молодого человека встретила.