Ложь
Шрифт:
Лили все еще была не похожа на себя — слишком взъерошенная, слишком растерянная. Волосы будто растрепались от ветра, хотя, как говорят в Мэне, ветром даже не пахло.Она сидела на песке, подтянув колени к подбородку, без чулок, без туфель. Туфли на высоких каблуках стояли подле нее, аккуратно, рядышком, глядя мысками в дюнную ложбину. Там же были сетка с вещами и сумка из рафии, которую я собрала в «Пайн-пойнте».
— Привет, Лили, — сказала я.
— Привет, — откликнулась она, по-прежнему
— Пойдешь сегодня со мной в «АС»? — спросила я.
Обе хором ответили «да».
— Она пойдет, — сказала Мерседес.
— Да, пойду, — кивнула Лили.
— Я помогу тебе нести сумки. — Мне казалось, я разговариваю с ребенком. С маленькой Лили Коттон. Я чуть ли не ожидала увидеть — когда она встанет — ярко-розовое платье с широким голубым кушаком.
Не скажу, чтобы Лили обращала пристальное внимание на нас и на потемки вокруг. С тем же успехом она могла бы сидеть и на солнце. Зачерпнула горсть песку, пропустила сквозь пальцы.
Я отвела Мерседес в сторону и вполголоса спросила:
— Ты не могла отвезти ее домой на машине?
— Я же говорила. Нет, не могла.
— Отправила бы на такси.
— Ванесса, у нас тут война. Иногда узники должны идти домой пешком.
— Знаю.
— Раз знаешь, то и веди себя соответственно.
Я стиснула зубы.
— Как ее состояние теперь?
— Немного лучше. Ты права, ее так накачали транквилизаторами, что она едва способна говорить. И тут есть один любопытный момент. Когда я лежала в клинике, — Мерседес, видимо, имела в виду клинику, где ей делали подтяжки лица, — то обратила внимание, что люди, получившие избыточную дозу, не могут просто лечь и спать. Или же — вот как Лили сегодня вечером — ложатся и спят, причем кажется, будут спать очень долго, а они вдруг, словно и не спали вовсе, стоят перед тобой в гостиной и спрашивают, где находятся.
— Что произошло, когда ты ответила?
— Она сказала «о!». Будто и не удивилась особенно, а потом ни с того ни с сего спросила: «Моя музыка здесь?» Как по-твоему, о чем это она? Воображает себя концертирующей пианисткой?
Я покраснела. Конечно, мне было хорошо известно, о чем речь, но Мерседес я сказала:
— Понятия не имею. — И в свою очередь спросила: — Тебя-то она узнала?
— По имени не назвала ни разу, но, по-видимому, понимает, что мы с ней знакомы.
— Господи… — вздохнула я. — Она вернется в гостиницу, и что же, скажи на милость, я должна говорить людям? К примеру, как объяснить, что так с ней обошелся некто из правительства?
— Скажи, что она пьяна. Они ведь поверят, а?
— Нет, насчет Лили Портер не поверят. Нет.
— Тогда скажи, она в шоке. Потрясена смертью Колдера и поэтому приняла слишком большую дозу валиума.
— Ну, я не знаю…
— Ванесса, возьми себя в руки. — В голосе Мерседес зазвенел металл. В своем стильном замшевом пальто,
В темноте затрепетал огонек зажигалки.
— Тот человек нас увидит, — сказала я.
— Ну и пусть. — Мерседес здорово рассердилась. — Ты хочешь, чтобы я и дальше тебе помогала?
— Конечно. Хотя не очень представляю себе, что нужно делать.
— Не представляешь себе? Значит, у тебя плоховато с головой. Дел у нас миллион. Например, выяснить, кто именно так с нею обошелся. — Она махнула сигаретой в сторону Лили.
— Таддеус Чилкотт, — сказала я.
— Ты вправду его ненавидишь, да?
— Почему ты так решила?
— По тону, каким ты произносишь его имя.
— Верно, я его ненавижу. Омерзительный тип, по-моему холодный, как змея, и очень-очень опасный.
Мерседес пристально смотрела на меня сквозь пелену табачного дыма. В лунном свете она казалась молоденькой девушкой. Совсем юной. Лет восемнадцати. Девятнадцати. Максимум двадцати, но не старше. Прямо жуть берет. Мы трое — три женщины, которые в детстве жили здесь бок о бок. Лили — младшая, Мерседес — старшая, я посерединке. И вот Лили сидит и сыплет себе на ноги песок, как десятилетняя девчонка, а Мерседес стоит рядом будто юная валькирия. Я же — я гожусь им в матери. Даже в бабушки.
— Тебе он тоже не нравится, — сказала я.
— Не нравиться — это одно, а вызывать ненависть — совсем другое. Не забывай, что он сделал, Ванесса. Не забывай, кто он. Этот человек спас жизнь президенту.
— Я помню, кто он, поверь. И утверждаю, именно он довел Лили до такого состояния. Надо лишь выяснить — почему.
— Она объяснить не может. Говорит только, что ей нездоровилось.
— Мне нездоровилось, — сказала Лили.
Мы обе воззрились на нее — нам в голову не приходило, что она прислушивается к разговору. А она обратилась ко мне:
— Ты нашла мою музыку?
— Нет, Лили, не нашла. Извини.
— Ну, видишь? Опять она про музыку, — сказала Мерседес. — Довели бедняжку до умопомешательства.
— Она поела? — спросила я.
— Имельда заставила ее выпить крепкого бульону и съесть сандвич с салатом и помидорами. Кажется.
— Ты обыскала ее вещи?
— Ты в своем уме, Ванесса?
— В сумочку к ней заглядывала?
— Нет, ты в самом деле…
— В сумочку заглядывала?
— Да.
— И что же?
— На мой взгляд, там было все, что полагается, ничего особенного.
— Таблетки?
— Нет.
— Ах ты черт!.. — Если Лили втюрили такую здоровенную дозу маддоникса, как мы думаем, то без таблеток не обойтись. Резкое прекращение приема может ее убить. Но секунду спустя я успокоилась и сказала: — Ладно, не страшно. Наверняка можно раздобыть их у Лоренса.
— Кто такой Лоренс?