Ложь
Шрифт:
172. Я боялась уйти из своего номера, даже зная, что могу запереть дверь. Теперь здесь находились не только мои оставшиеся фотографии, но еще и Лилина кассета и плеер, а вдобавок — эта тетрадь.
Оделась я очень тщательно, так как чувствовала легкий озноб, который мог обернуться серьезной простудой. Поэтому я натянула шерстяные брюки и самый толстый свой свитер — серый, ручной вязки, с Оркнейских островов. А на голову надела шерстяную шапку, много лет назад купленную в Канаде, в один из моих
Потом села и стала ждать. Одеваться я начала в половине десятого. И к одиннадцати вспотела, пришлось снять свитер. Вся эта затея очень меня раздражала — тащиться в потемках на пляж любоваться луной и не знать почему.
В одном из любимых мною классических японских романов — в «Записках у изголовья» Сэй Сёнагон — придворные дамы часто предпринимали долгие путешествия, чтобы полюбоваться луной с особенно выгодной позиции или послушать песню кукушки. Но они просто хотели увидеть луну и послушать кукушку, без всякой задней мысли.
Торжественно клянусь, прямо здесь и сейчас, что с завтрашнего дня, когда бы ни смотрела на луну, буду думать только о луне. И если мне когда-нибудь вновь посчастливится услышать кукушку, я всем своим существом откроюсь ее песне. Пропади они пропадом, задние мысли!
Наконец, в половине двенадцатого, захватив с собой все опасное имущество — в том числе пилюли и сумочку, — я, словно воришка, спустилась по черной лестнице.
Луна вправду была изумительная. Настоящая краюшка, она бочком висела прямо над айсбергом.
Я шла по траве, чувствуя, что десятки глаз несомненно наблюдают за мной из освещенных и неосвещенных окон на океанской стороне «АС». Невольно мне вспомнилось, что в свою последнюю ночь Колдер Маддокс, закутанный в одеяла, сидел и считал звезды.
Справа блеснули душевые. Похожие на привидения полотенца и купальные костюмы, развешанные во дворе, выглядели словно люди, задержавшиеся впотьмах, чтобы посплетничать. Когда я очутилась на песке, навстречу хлынула волна прохладного воздуха — прилив поднялся уже до половины. Я перестала жалеть, что надела свитер, хотя погода была тихая и вполне мягкая.
Поодаль впереди светились огни Дома-на-полдороге — и мне подумалось, как странно, что эта независимая, словно бы совершенно невозмутимая девица испытывает потребность устраивать в доме полную иллюминацию. Хотя надо признать: жила она там совсем одна, в окружении этакой пустыни, и ночью любой прохожий наверняка внушал страх.
Однако я ее не напугала. Прошла мимо тихо-спокойно, даже не глядя на ее окна, хотя, честно говоря, соблазн был велик Что она там делает, совершенно одна? Принимает чернокожего агента в штатском? Или Найджела Форестеда?
Ха!
Я шла сквозь непроглядную тьму, которая разом обступила меня, как только огни дома остались позади. Но Мерседес нигде и в помине не было.
Озираясь по сторонам, я шагала все дальше.
Потом услышала, как кто-то кашлянул. У меня за спиной.
Продолжай идти, сказала я себе. Ты бывала в ситуациях куда похуже
Снова кашель, мужской, хриплый, на сей раз сбоку, ближе к кромке воды.
Затаив дыхание, я ждала.
Считала секунды и думала: он вот-вот поравняется с лунной дорожкой на воде, и я увижу его силуэт. Надеюсь, коленки не захрустят — я присела на корточки.
С этой позиции я отлично его разглядела; пяти секунд оказалось вполне достаточно, чтобы узнать Дэвида Броуди, моего пьяницу-соседа. Бедняга. Как и Медовая Барышня, он живет в полном одиночестве, только в окружении почти двухсот постояльцев «АС». Большинство ночей он проводит страшась света и выкручивая лампочки. Может, нынче ему взбрело в голову «выкрутить» луну?
Засвистел бы, что ли, или запел, или заговорил сам с собой. Тогда проследить за ним было бы куда проще. Но он ушел, канул во тьму, и невозможно определить, где он — в десяти шагах или в миле отсюда.
Я отступила ближе к дюнам в надежде, что Дэвид Броуди пойдет вдоль воды, и продолжила поиски Мерседес. Однако и через пять минут, которые показались мне часом, Мерседес не появилась, и тут я похолодела: вдруг это искусная ловушка? Вдруг Мерседес заставили позвонить, и меня сейчас похитят, как похитили Лили. Мне вовсе не улыбалось, что кто-то схватит меня за плечо и потащит к «Пайн-пойнт-инну», где накачает огромными дозами маддоникса и промоет мозги с помощью магнитофонной записи.
— Ванесса!
Голос Мерседес — такой внезапный — прозвучал до того спокойно, что я готова была влепить ей пощечину, на манер Люси Грин.
— Мы здесь, — сказала она.
Мы?
Я смешалась. Может, она предупреждает, что мне надо уйти? По телефону про третье лицо не было сказано ни слова.
Но устоять невозможно. Ловушка так ловушка. Я откликнулась почти шепотом:
— Где?
— Поверни направо и иди вперед. Я вижу тебя на фоне воды.
Оказывается, она стояла возле самой дюны.
— Тот человек был с тобой? — спросила Мерседес.
Я ответила, что нет, и добавила, что знаю, кто это, и что нам надо соблюдать осторожность.
Минут через пятнадцать Дэвид Броуди наверняка пойдет обратно.
— Идем, — сказала Мерседес. — Лили ждет.
173. С помощью Мерседес я взобралась на гребень дюны, откуда мы обе спустились в ложбину.
Песок, сухой и тусклый, напоминал стеклянный порошок Он хорошо отражал лунный свет, и видели мы друг друга на удивление отчетливо. Шум прибоя стих, как только мы спустились к подножию дюны. Словно попали в вакуум, оказались в плену.