Ловушка
Шрифт:
Он чувствует прикосновение губ к своей руке. В глазах множеством искорок полыхает её украшение на груди, поблёскивая, коротко отражая язычки пламени свечи.
— Таша… — неуклюжими пальцами касается её мокрых щёк. Ему кажется, что его губы треснули от натянутой улыбки и выступившие капли крови холодят их.
Она наклоняется к нему, поднося к его рту кубок.
Пьёт жадно, долго, ухватившись за узкую ладонь Птахи, держит. Вдруг исчезнет? Струйки горько-кислого отвара стекают за ворот.
Удушливая ткань касается лица, отирает влажную шею.
— Таша, — превозмогая резь в груди, тянет её за руку к себе.
— Ш-ш-ш… Помолчите… Вы очень слабы.
Её губы на его лице. Целуют его. Горячо, страстно. Он слышит всхлипы. То усиливающиеся, то затихающие.
Пламя свечи колыхнулось. Хлопнула дверь.
— Очнулся?
Ладонь Птахи осторожно выскальзывает из его захвата, и он теряется, будто оборвалась связующая нить с самой жизнью.
Становится светлее. Герард всматривается в склонившегося над ним мужчину.
— Вы меня видите, господин граф?
Силуэт приобретает чёткие очертания. Внимательные глаза подслеповато щурятся.
— Да, господин Касимиро. Я брежу? — голос затихает. При попытке набрать полные лёгкие воздуха, боль в груди и голове усиливается. Осмотрелся, насколько позволяла темнота. Покои, несомненно, его.
— Бредили. Всё это время бредили, ваше сиятельство. — Руки лекаря опустились на плечи больного, удерживая того от попытки приподняться. За его спиной всхлипнула женщина. — Не торопитесь. Вам ещё долгое время придётся провести на ложе. — Обернувшись, коротко изрёк: — Госпожа Юфрозина, вашими молитвами… Надеюсь, всё самое страшное позади. Finchе c'е vita c'е speranza (прим. авт., итал. Пока есть жизнь, есть надежда).
— Как же вы здесь оказались? — выдавил из себя Бригахбург.
— Вы меня сами приглашали. — Хитрый прищур глаз и открытая довольная улыбка.
— Да, помню, — задыхался от нехватки воздуха. — Что со мной?
— Сейчас выпьете отвар, а всё остальное после.
— Таша… Где госпожа Вэлэри?
— После, всё после.
— Мне помнится, вы отбыли с графиней ди Терзи.
— Графиня? — помедлил, собираясь с мыслями. — Нет больше графини. Всё, всё… Всё потом…
Его сменила Юфрозина, поднося кубок к губам, приподнимая голову графу. Её глаза блестели от слёз, рука с питьём подрагивала. На груди горел зажим, подмигивая Герарду радужными искрами.
Пламя свечи взвилось, опадая. Беспокойные голоса наполнили покои.
— Очнулся?.. Как он?
Из темноты выплыли лики Дитриха, Ирмгарда. Кого-то ещё. Он не разглядывал. Он искал её, свою Птаху…
В мутнеющее засыпающее сознание врывались отрывки сна, смешиваясь с явью, таяли, переплетаясь, причиняя невыносимую боль всплеском воспоминаний.
Снова темень. Беспросветная. Немая.
— Тебя сыскали в водороине, на самом дне. По следам бурого поняли, кто тебя так отделал. — Барон всматривался в осунувшийся с жёсткой щетиной лик брата, с сухими потрескавшимися плотно сжатыми губами, тёмными кругами вокруг ввалившихся воспалённых мутных глаз. — Да и слепым нужно быть, чтобы не понять. Странно, что остался жив. Следы зверя крупного, матёрого ушли по ручью. Видно, медведь был сыт.
Герард молчал второй день. С тех пор, как полностью пришёл в себя и понял, что в беспамятстве провёл четыре дня. Четыре дня! Такое необходимое время упущено по его неосмотрительности,
Он не отзывался на болезненные перевязки груди, располосованной когтистой лапой хищника. Казалось, рана на голове — от удара о камень — не причиняла ему боли. Ни стоном, ни вздохом он не выказывал интереса к происходящему.
На входящих в покои реагировал одинаково: сначала вздрагивал от шума отворяющейся двери, подаваясь вперёд, высматривая, кто вошёл, затем опускаясь назад на подушки, впадал в уныние.
Дверь отворилась. На этот раз, наблюдающий за братом Дитрих, не заметил его внимания к звуку торопливых шагов. Наоборот, его сиятельство отвернулся, морщась.
— Что наш больной? — Элмо Касимиро, держа в руках небольшой короб со снадобьями и порошками, прошёл к прикроватному столику. За ним следовал Джервас, — выпускник лекарской школы — держа подмышкой отрез полотна и кувшин с горячей водой. Процессию замыкали экономка Марлиз Колман со стопкой свежего белья и Кива, на вытянутых подрагивающих руках держа поднос, скромно уставленный двумя глубокими мисочками: с бульоном и пышными пластами оранжевого омлета с зеленью. Из-за их спин в умывальню прошмыгнула девка с ведром горячей воды.
— Ест плохо, молчит, господин лекарь, — раздалось от окна и, приподняв полог над ложем, смещая его в сторону, в полоске дневного света показалась бледная графиня.
— Что ж вы, ваше сиятельство, капризничаете? — в голосе эскулапа слышался укор. — Мы все переживаем за вас, а с вашей стороны никакого сочувствия к нам нет.
— Ладно, я зайду позже, — поморщился барон, поспешно вставая. — Понимаю так, что сейчас будет перевязка. — Он уже видел рану брата. Зрелище не для слабонервных. Хоть он не причислял себя к их лику, но предпочёл удалиться и оставить Герарда на попечение целителей.
— Госпожа Юфрозина, можете тоже уйти. — Элмо покосился на женщину.
— Я останусь, — графиня придвинулась ближе, готовая в любой момент прийти на помощь. Раны? Ей приходилось видеть всякое. К тому же шесть дней назад никто иной, а именно она помогала Киве обмывать бесчувственное тело господина.
Через грудь графа пролегли три глубоких и одна короткая борозды, от одного взора на которые особам нежным и чувствительным впору упасть замертво. Такие раны заживали долго и мучительно. Но не в данном случае… По всей их длине красовались аккуратные короткие поперечные стежки.
Кива крестилась, стоя в сторонке, вспоминая день, когда бездыханного окровавленного хозяина под вой выскочившей челяди сняли с коня. Она неустанно благодарила Всевышнего, что буквально за день до этого в их замок прибыл Элмо Касимиро, и под его руководством были зашиты телесные повреждения графа. С её своевременной подсказки ему помогал уже, можно сказать, опытный в этом деле её мужчина, её Ланзо, согласно кивнувший на вопрос, поможет ли он господину лекарю спасти любимого хозяина.
Элмо пришлось недавно зашивать волосом лошади глубокую короткую рану. В качестве эксперимента. Здесь же, при виде сплошного кровавого рваного месива на груди господина, он усомнился в своём знании. Но вид аккуратных и быстро заживших швов Кристофа вдохновил его. Применение шёлковой нити для шитья хоть и было необычным, но сомнений не вызвало. Кого нужно благодарить в таком бесценном знании, знали все.