LoveStar
Шрифт:
Семья:
– Как дела у твоей мамы?
– Бодренько, у нее такая шикарная страховка от LoveLife…
Искусство:
– Что ты думаешь о стихах Йоунаса Хатльгримссона?
– Как страховали жизнь и здоровье в XIX веке? Ведь компании LoveLife еще не было… [8]
Спорт:
– Вчера хороший был матч.
– Да, но бедняга Феликс порвал кресты. Он разве не застрахован? Я посмотрю, есть ли он на LoveLife; ты же там есть, правда?
Распознать бессимптомного рекламщика – или беса – было непросто. Сложно было понять, кому можно доверять. Бесом мог оказаться кто угодно, даже близкий друг. В отличие от ревунов и ревушек, бессимптомные носители произносили рекламный текст по собственному желанию. Хороший бес не выдавал себя и регулярно менял предлагаемые товары. Некоторые ничего прямо не продавали,
8
Йоунас Хатльгримссон умер, сломав ногу после падения с лестницы. Забавно, что существует настоящий исландский рекламный ролик, где Йоунас приходит в страховую компанию застраховаться от несчастного случая.
– Рекомендую тебе этот фильм, просто фантастически здорово. Заказать тебе билеты?
Иногда бессимптомные рекламщики попутно работали информаторами. Они отправляли отчеты в iStar (Департамент имиджа и информации при Отделе настроения компании LoveStar). В офисе iStar работало всего несколько человек; остальные были современные беспроводные люди и ездили по всему миру, подгружая информацию из базы данных на Шпицбергене.
Департамент iStar без проблем собирал общие данные о культурном потреблении, аудитории теле- и радиопередач, расходах на еду, предпочтениях в музыке, ежедневных передвижениях, основных интересах и взглядах населения, но ему требовалось уточнять детали. Бесы и информаторы переводили разговоры на темы, нужные компании, а специалисты iStar подслушивали их. Разговор в кругу друзей о любви, смерти, Боге или дружбе внезапно сворачивал в сторону, потому что информатор спрашивал ни с того ни с сего: «Тебе нравится галстук того политика? А его взгляды? Они тебе близки? Помнишь, сколько мирных граждан погибло восемь лет назад? А помнишь, где? Тебе было бы проще смириться с ростом потерь среди мирного населения, если бы ты чаще слушал поп-новости? У любимого руководителя есть милая кошечка по кличке Молли. Теперь он тебе больше нравится? А как насчет инвалидов? Тебе не кажется, что они забавные? Ты готов жить скромнее, чтобы о них лучше заботились? А что ты на самом деле думаешь насчет Мадонны?»
В тот день Индриди шел домой, и никто не обращался к нему бодрым тоном: «Добрый день, Индриди! Отлично выглядите сегодня!» – ведь у него не было денег на такую роскошь. Проходя по кварталу Ровабайр, он вдруг запел «Майскую звезду» на стихи Лакснесса. В этот момент песню подхватили все ревуны в городе: это была часть информационной стратегии перед общенациональной песенной кампанией, которая начиналась на следующей неделе. Песня раздавалась по всему городу, и было трудно понять, кто поет по собственному желанию, а кто нет. Ведь быть ревуном считалось непрестижным, и поэтому многие притворялись, что поют по своей воле, изображая удовольствие. В глазах прохожих Индриди превратился в жизнерадостную рекламу: в их линзах отображалось, как у него из головы выливаются потоком ноты, а в воздухе за ним весело реет:
– Пойте и радуйтесь! Общенациональная неделя песни начинается в понедельник!
Когда пение кончилось, Индриди чуть не плакал. У него только-только наметилась какая-то очень важная мысль, но тут началась песня, и он потерял нить рассуждения. Вся жизнь катилась псу под хвост, все перевернулось вверх дном: всего лишь несколько недель тому назад жизнь его была сладкой, как клубника, а любовь – золотой, словно мед; а теперь он уже не был уверен, что любовь ждет его дома.
Индриди не привык плакать
Индриди не привык плакать. Сказать по правде, у него никогда не было причин для слез. Жизнь его протекала гладко, почти совсем без забот, с тех самых пор, как он родился заново. Все считали, что Индриди – хороший мальчик. Кроме этого, о нем, пожалуй, нечего было сказать. «Индриди – нормальный парень», – говорили знакомые.
Индриди был хорошим, прилежным и сообразительным ребенком, он рос в прекрасной семье в изящно обставленном доме на окраине столицы. Ему повезло: своей жизнью он был обязан тому, что родился в эпоху этической неопределенности. Когда он появился на свет, родителям разрешалось, в частности, оставлять на хранение по две замороженные пробирки с запасными копиями эмбрионов каждого своего ребенка. Те, кто потерял ребенка, могли «оживить» его, родив заново «того же самого», и для этого существовали особые «врачи», которые предпринимали «меры по спасению» (пересаживали копию эмбриона китайским суррогатным матерям за границей, а потом на восьмом месяце перевозили их в нашу страну). 97 % родителей, потерявших ребенка, полностью преодолевали свое горе в течение
Индриди не всегда был хорошим мальчиком. Нынешний Индриди являлся запасной копией самого себя, родившегося на пять лет раньше. Конечно, он не помнил этих лет, но родные показывали ему фотографии и видео, и иногда ему казалось, будто он что-то припоминает. Когда он родился в прошлый раз, то скоро стал самым кошмарным ребенком, какого только можно представить. Он не просто не слушался, но огрызался и ругался с первых своих слов. Его первое слово на домашней видеозаписи было «сука». Индриди все время врал, был агрессивен, легко поддавался дурному влиянию и вдобавок не терпел никаких возражений и, чуть что, закатывал истерику. Ему поставили диагноз: полностью аморален, эгоистичен, лишен эмпатии. Он оказался неспособен «сопереживать субъектам эмоций в своем окружении», как было записано в отчете консультанта страховой компании после планового визита, когда Индриди было четыре года. Мать стала пить и не занималась мальчиком, а отец работал от зари до зари на отгрузке в LoveDeath. Когда он возвращался домой, от него чаще всего «пахло деньгами» и он хотел «пообниматься», и тогда мама Индриди опрокидывала парочку двойных порций, чтобы притупить обоняние. Кроме того, у них не было никакого опыта воспитания детей. Когда ребенку исполнилось пять, страховая компания провела проверку и оценила их родительство как совершенно неудовлетворительное. Специалист из компании наложил результаты оценки на компьютерную модель и спроецировал на стену у себя за спиной:
– Как вы видите, нужно будет немалое статистическое чудо, чтобы спасти эту личность от дурной компании, пьянства, курения, вандализма и наркотиков, и никто не удивится, если он с раннего возраста пойдет по преступной дорожке. Он у вас ничего не крал?
Родители задумались.
– Он часто берет печенье без разрешения, – сказала мама.
– А однажды он тайком взял в магазине игрушек плюшевого кенгуру, и сработала сигнализация, – добавил папа. – Правда, это было полтора года назад.
Консультант по раннему развитию продолжил:
– Все показатели свидетельствуют, что дальше он покатится по наклонной. Вы все видите сами, в трехмерной графике.
– Ничего так графика, – заметил папа.
– Новая, – довольным тоном ответил консультант. Он нажал какую-то клавишу, и один из столбиков диаграммы зашевелился, отрастил руки и ноги и заплясал по экрану, а потом схватил соседнюю круговую диаграмму и запустил ею, как тортом, в лицо испуганной параболе.
Мама и папа засмеялись:
– Забавно!
– Эта большая страшная диаграмма – ваш мальчик, – суровым голосом пояснил консультант, и смех оборвался.
– Понятно, – сказал папа. Целевая группа, к которой он относился, не отличалась математическим складом мышления, и поэтому, чтобы до него дошло, диаграммы должны были быть живые и забавные. – Да, теперь все понятно, – повторил он, чтобы звучало убедительнее.
– Что же нам делать? – спросила мама.
– Вы, должно быть, понимаете, что мы не можем застраховать такого индивида: взносы окажутся больше ваших годовых зарплат вместе взятых. Я говорю о страховке от ущерба, который он с огромной вероятностью станет наносить другим. Что касается его самого, то за понесенный им ущерб он будет на сто процентов отвечать сам и медицинской страховки тоже не получит.
– Накладно получается, – ответил папа, который как раз недавно прослушал рекламу. Курс наркореабилитации для подростка без страховки приближался к цене городского дома.
– А он точно вырастет таким плохим? – спросила мама.
– Примеров такого развития у меня хватит на целый день. Практически у всех заключенных тюрьмы «Хрёйн» показатели в пятилетнем возрасте были и то лучше, чем у вашего мальчика.
– Но мы им займемся, – сказал папа. – Возьмем наконец отпуск летом, и потом я перейду в iStar и закончу с LoveDeath. Мы все разрулим. Можно будет исправить нам оценку в этот раз и потом прийти, когда ему исполнится шесть лет?