Лось в облаке
Шрифт:
Вадим густо покраснел.
— С мамой поссорился, — выдавил он.
— С мамой ссориться негоже, — рассудительно сказал Саня. — Маму беречь надо. Она у тебя одна, единственная. — Он вздохнул.
У них над головой со стуком распахнулись створки окна, и бабушка ликующе провозгласила:
— Вадя, радость-то какая! Мама оставляет тебя здесь до сентября!
Лариса как раз вышла во двор. Вадим обхватил ее за талию, зарылся лицом ей в грудь.
— Мамочка, я тебя люблю! Прости, что я плохо себя вел. Ты лучше всех!
Она посмотрела на Саню, и они улыбнулись друг другу.
ГЛАВА 4
Миновал
Саня время от времени впадал в задумчивость и запирался дома с книгами, тогда шумная компания сорванцов, не без наущения Вадима, вваливалась во двор и выманивала его на реку купаться. Благодаря Сане у Вадима появилось чувство уверенности в себе и защищенности. Иногда он задумывался над тем, почему Саня так о нем заботится, и однажды спросил его об этом.
— Ты здесь чужак, — без обиняков ответил тот, — а в незнакомом месте всегда можно нарваться на неприятности.
Пример такой уже был: он чуть не утонул в болоте. В другой раз бык, предводитель стада, наставил на него рога и принялся рыть копытом землю. Коровы разбрелись по берегу канала, в то время как Вадим сидел у самой воды и мыл посуду. Эту обязанность он взял на себя добровольно, стремясь во всем подражать своему хозяйственному другу, к тому же ему было приятно что-то делать для стариков.
— В воду! Прыгай в воду! — услышал он голос Сани и не заставил просить себя дважды.
Через несколько минут Саня подгреб к Вадиму на лодке и втащил его на борт. — Чего это он взбеленился? А, Сань? Я ему ничего не сделал, даже в его сторону не смотрел. И красного на мне ничего нет. Может, у него с головой не все в порядке?
— Надо будет дядю Костю, пастуха, предупредить. Раз бугая на бодаловку потянуло, значит, нечего коров оставлять одних. Так и до беды недалеко. А на красное они не реагируют. Я читал, что быки цветов не различают. Ты все-таки без меня поменьше гуляй.
С тех пор, когда Саня был занят, Вадим тихо, как мышь, сидел у него в комнате, тоже углубившись в книгу. Саня, выискав что-нибудь особенно любопытное, зачитывал вслух.
— Чего только не бывает на свете! — восклицал он в очередной раз. — Ты только послушай. В Индии есть дерево, называется баньян. Относится к эпифитам, то есть развивается на другом дереве, окружает его своим стволом, становится огромным и могучим, а бедное дерево-хозяин внутри задыхается, истощается и в конце концов гибнет.
Сане не очень давались математика и физика. Вадим предложил подтянуть его по этим предметам, в которых сам был силен.
Когда выдавались дождливые
— А ты знаешь, действительно интересно, — говорил Саня, корпя над уравнением, — просто все дело в том, что я ничего точного не люблю, а больше неопределенное, загадочное. Да и в жизни нет ничего определенного. Так и твои цифры: сейчас они точные, а при других условиях могут быть относительными.
— Ну ты, Эйнштейн, — смеялся Вадим, — не отвлекайся, решай давай.
Саню, казалось, интересовало все на свете. Эти его «Ты только послушай!» или «Посмотри!» следовали по десять раз на дню. Была у него какая-то удивительная, прямо гениальная способность увлечь другого человека, заставить его увидеть нечто замечательное там, где он прежде, из-за равнодушия, ненаблюдательности или отсутствия воображения, не усматривал ничего особенного. Это могла быть выдра, нырнувшая под корягу, голосистая птаха в лесу, дикий селезень на воде, краски небосвода, оплывающие в реку на закате и великое множество других явлений.
Как-то вечером ребята зазвали их в кино. Показывали фильм «Седьмая пуля». Действие происходило в Киргизии. Герой, которого играл Суйменкул Чокморов, боролся с бандитами-контрреволюционерами, скакал на лихом скакуне, метко стрелял, спасал от басмачей любимую девушку.
— Картина, что надо, — похвалил Саня после просмотра, когда они в тесной толпе зрителей выходили из зала.
— Ага, — согласился Вадим, — особенно в конце захватывает, когда он этого гада прищучил.
— Враки все это, — веско сказал Мишка, лузгая семечки и самодовольно сплевывая шелуху. — Мой дед как раз в Средней Азии воевал. Там революцию наши делали, а эти узкоглазые все в басмачах ходили. Бандиты они все, черти нерусские.
— Ты что сказал? — вдруг озлился Саня и пошел грудью на Мишку.
Тот сразу сник, спесь с него вмиг слетела, он отпрянул назад и споткнулся, рассыпав семечки по земле.
— Сань, ты чего? Чего ты взъелся, в самом деле? Что я такого сказал?
— Я тебе сейчас как вмажу, сразу в голове прояснится!
Он схватил Мишку за грудки, встряхнул, потом отпустил, безнадежно махнув рукой:
— А, что с тобой разговаривать. Все равно ничего не поймешь.
Он круто повернулся и зашагал к дому.
— Вов, чегой-то он? — спросил Вадим.
— Чего, чего… Не любит он этого. Мишка сдуру ляпнул. Мог и по морде схлопотать. Заладил — русские, нерусские…
Вадим догнал Саню почти у самого дома. Лицо друга было мрачнее тучи, губы плотно сжаты. Он досадливо дернул плечом, когда Вадим попробовал его остановить.
— Сань, а на меня ты за что сердишься?
— Да не сержусь я на тебя, — сказал Саня и сел на скамью, прислонившись спиной к частоколу. — Просто зло меня берет, когда думаю, сколько таких невежд, как Мишка, языками впустую чешут и других с толку сбивают. Я, может, родину свою больше других люблю, только считаю, что человек сам себя обкрадывает, если не видит дальше собственного носа. Вон, в этом фильме, девушка какая красивая. А наши сразу — «узкоглазые, черномазые…». На нас непохожи, так ведь это и есть самое интересное. У них культура другая, обычаи другие и красота тоже другая. А тот, кто красоты этой не видит, он в точности, как те же быки — красок жизни не различает.