Лось в облаке
Шрифт:
— Мам, не хочу, и руки у меня чистые, — скороговоркой выпалил Вадим, густо намазал вареньем ломоть хлеба, отпил молока прямо из крынки и вприпрыжку побежал к двери. — Пойду погуляю, — бросил он от порога с набитым ртом.
— Далеко не уходи и не смей купаться! Вадим, ты меня слышишь? Смотри, будешь самовольничать, завтра же уедем обратно в Ленинград.
— Хорошо, не буду, — донеслось со двора.
— Лариса, куда ты его отпустила без завтрака? — сказала бабушка, входя из сеней. — Мальчонка худой, как жердь, кожа да кости. И ростом не вышел, не пойму в кого. Петя у
— Так ведь не ест ничего. Я с ним совсем измучилась.
— Говорю тебе — оставь его мне на все лето, осенью не узнаешь. Станет, как яблочко наливное, на свежем воздухе, да на пирогах с молоком.
— Что ты, мама! Петя не позволит. Я бы с радостью — сама вижу, как он здесь ожил. В городе он из дома не выходит, с ребятами не дружит, в школе у него тоже нелады — обижают его мальчишки, недомерком дразнят. Он мне сам рассказывал.
— Ох, Ларочка, неправильно вы сына воспитываете, все дома держите, трясетесь над ним, а ему надо во дворе с мальчишками мяч гонять, может, когда и побитый придет, все польза будет. А он у вас пришибленный какой-то, застенчивый больно, необщительный, глядит по-дикому, чисто звереныш лесной.
— Мама, ты же знаешь Петю. Он считает, что улица дурно влияет на ребенка. Спорить с ним я не смею. Он и на работе начальник и дома командир. Вот и сейчас, уж сколько я его просила, нет и все тут, всего десять дней разрешил у вас погостить. Он в мальчике души не чает, но держит в строгости и от себя надолго не хочет отпускать. А дома что: опять за книгами будет сидеть, да за пианино ненавистным. Выдумал Петя пытку для ребенка. В школу пешком ходить не разрешает, на служебной машине его возим. Он стесняется, выйдет из машины, голову свесит, сумка за ним чуть не по земле волочится, идет по школьному двору и по сторонам старается не глядеть. У меня каждый раз сердце разрывается, а сделать ничего не могу.
— Жаль, что у тебя не получилось со вторым ребенком. Лечилась бы вовремя, может, сейчас бы у Вади братик был или сестра. И Петя не мучил бы сына чрезмерным вниманием. Пойду покличу, голодный ведь убежал, — сказала бабушка, удрученно вздыхая. — Ах ты, господи, что ж за напасть такая!
— Вадя, сыночка, ты где? — позвала она с крыльца.
— Здесь я, на огороде. Ба, можно я морковки подергаю?
— Ну смотри, недолго, и к реке один не ходи.
Бабушка скрылась в доме, и Вадим сразу побежал к реке. Впервые его переполняло головокружительное чувство свободы. В Свирице все казалось ему волшебным, радостным и близким, словно он провел здесь всю жизнь.
Бабушкин дом стоял у основания длинного полуострова, где Новоладожский канал впадал в Свирь, а Свирь впадала в Ладожское озеро. Перед домом — канал, а сразу за огородом песчаный берег Свири. Река разливалась здесь широко, течение было спокойным, величавым; на дальнем противоположном берегу ровной полосой темнел лес.
Вадим закатал штанины брюк выше колен и вошел в реку. Дно у берега было совсем мелким, песок под водой лежал тонкими полукружьями, словно отражением речных волн. Вокруг сразу же засуетились серебристые лупоглазые мальки. Они вставали
Шлепая по воде, Вадим направился вдоль берега, миновал лодку, покосившийся деревянный забор огорода, ржавый остов затонувшей баржи, прибившиеся к берегу толстые бревна, утерянные при лесосплаве, и вышел к поросшему низкими кустами болоту.
Утро было солнечное, ясное, оттого болото казалось приветливым и безмятежным. Вадим развлекался тем, что перепрыгивал с кочки на кочку. Ему было весело и жутко.
Кочки мягко пружинили под ногами, кое-где проступала вода, заросшая ряской, из-под ног выскакивали лягушки.
Он снова прыгнул, но то, что он принял за кочку, оказалось пучком травы, торчащей из вязкой жижи, и Вадим сразу провалился в нее по пояс. Он вскрикнул от неожиданности и попробовал выбраться, но с ужасом почувствовал, что трясина не пускает, засасывает его все глубже и глубже. Он забился в липкой, черной грязи, неистово отыскивая руками опору.
— Помогите! — отчаянно закричал он, повинуясь своему бесконтрольному страху.
Кругом царило безмолвие, нарушаемое лишь кваканьем лягушек. Вадим чувствовал, что гибнет. Неведомая сила, грозная и беспощадная тянула его вниз, в темноту.
Происходящее казалось ему кошмаром, только вот проснуться никак не удавалось. Все его существо восставало против такого грубого, несправедливого и безжалостного насилия.
— Помогите, — снова закричал он что было сил и заплакал, — мама, мамочка!
Прямо перед ним из-за кочки высунулась светлая вихрастая голова с веснушчатым носом и веселыми синими глазами.
— Заткнись, дурак, — сказала голова, — и не трепыхайся, а то еще больше увязнешь. На вот, хватайся за ветку.
Вадим судорожно уцепился за толстую березовую ветвь, и только тогда к нему вернулась способность соображать.
— Ну, чего виснешь, как дохлая рыба на крючке? Давай, подтягивайся. Да не елозь ты, не елозь. Вот так, молодчина! Давай сюда пять. Ничего, брат, я тебя вытащу, — обнадежил незнакомец, подкрепляя свои слова немалыми усилиями.
Вадим еще барахтался и скользил ногами, когда он подтянул его к себе и одним рывком вытащил на относительно твердую почву.
— Что, испугался? И правильно сделал. Какого рожна тебя сюда понесло? Ты посиди пока, отдышись, потом будем вместе выбираться.
Вадим, все еще всхлипывая, размазывал кулаком по щекам слезы и грязь. Спаситель снял с себя перепачканную майку и вытер чистым концом ему лицо.
— Не кисни, — сказал он, — мужчины не плачут. Тебе сколько лет?
— Четырнадцать, — промямлил Вадим, тоскливо ожидая привычного неодобрительного удивления.
— Здорово, — ободряюще сказал паренек, — и мне четырнадцать. А звать как?
— Вадимом.
— Вадик, значит?
— Не-е, Вадим. — Он терпеть не мог уменьшительного имени. — А тебя?
— А я — Саня, — ответил тот, внимательно разглядывая тщедушного мальчика. — Ладно, Вадим так Вадим, — согласился он и с тех пор никогда иначе его не называл.