Лоредана
Шрифт:
Мой отец плакал, я раньше никогда не видела, чтобы мужчина так плакал, кроме Большого Агостино, когда тот терял Марко, затем он обнял меня и вспомнил, что я пыталась однажды рассказать ему; я полагаю, ему пришлось это признать, а чуть позже он сказал, что знал, что Марко любит мужчин, но никогда не думал, что он зайдет так далеко, что он никогда ничего подобного не слышал. Отец добавил: «Дана, по законам чести я должен убить тебя, а затем себя, но я не могу заставить свои руки сделать то, чего они не хотят. Я не могу положить эти руки тебе на горло». Он сказал, что ущерб мне был нанесен, и этого не исправишь, и что если он убьет меня и себя, то скандал с двумя убийствами, венчающий скандальные сплетни о Марко, будет слишком ужасен. Это навлекло бы на Лореданов вечный и несмываемый позор, с тем же успехом можно бежать и скрываться тысячу лет. Затем он сказал, что должен уйти и подумать, что предпринять, что он вернется повидать меня перед вечерней службой, а пока переговорит с этой свиньей Марко и велит ему держаться подальше от монастыря и не болтать, а представить все так, словно у меня приступ религиозной горячки. Отец вернулся к вечерне, и мы заключили соглашение, он назвал это договором, в том, что я вернусь домой к Марко, если он поклянется держать своих друзей подальше от дома, разрешит мне каждый день навещать родных, привести собственную горничную, поклянется никогда не оскорблять и не бить меня, не тронет и волоска на моей голове, и, наконец, что Квирина и одна из моих овдовевших тетушек будут проводить с нами лето в Асоло. В ту ночь Марко согласился на
На следующее утро Дария и Джованни пришли забрать меня, я привела с собой горничную из отцовского дома, и Квирина прожила со мной несколько недель. С тех пор мои отношения с Марко были спокойными, но холодными как лед, мы редко садились вместе за стол, но когда это случалось, я смотрела на него и думала, зачем же Бог наделил его такой красотой, это казалось мне неправильным, но в конце концов, кто я такая, чтобы так думать, неисповедимы пути Господни. И кроме того, Марко поглядывал на меня, и кто знает, о чем думал он, мы были смертельными врагами, живущими под одной крышей, хотя однажды он все-таки сказал (чем очень удивил меня), что все еще видит меня сидящей на коленях у капитана. Я встала из-за стола, это было как пощечина, но я ее заслуживала, и я должна сказать, что он выполнял условия соглашения с моим отцом и не оскорблял меня, не приводил друзей и поэтому часто не ночевал дома.
Затем в моей жизни произошла большая перемена: примерно через полгода после ужасной драки Марко утонул в Большом канале, и никто не знал, как это случилось, но все спрашивали, было ли это убийством или самоубийством. Конечно, в дело вмешались Десять, они вели расследование много недель, и трое даже пришли ко мне домой, чтобы задать вопросы, они приходили дважды, и допросы длились долго, они даже спрашивали об Агостино и капитане, но не нашли ничего преступного, и братьям и дядьям Марко оставалось только злиться. Это было пятно на их имени, потому что все думали, что он покончил с собой. Если спросите меня, я скажу, что это не было делом его рук, я никогда не видела его отягощенным унынием, я думаю, что он напился той ночью, у него наверняка были враги, и, возможно, его убил кто-то, кому заплатили, хорошо заплатили, но я не буду это доказывать, это все, что я могу сказать. В его желудке обнаружили много красного вина, но там не было никакой пищи. Кое-что еще я должна признать, и да поможет мне в этом Бог, я не очень огорчилась из-за этой смерти, я сразу же оделась в черное, но это было скорее знаком тихой радости, нежели скорби, но в то же время я искупила свое равнодушие горячими молитвами за его темную душу, он был таким странным, и испорченным, и жестоким со мной. Он, словно демон, изыскивал разные способы разбудить мою похоть, и я думаю, что если бы он этого не делал, ничего бы не случилось, я хочу сказать, что если бы он был мне настоящим мужем и хотел иметь детей, может, я бы и испытывала к нему слишком сильное желание, кто знает, но это разрешено в святом браке, когда есть любовь, знак Господа. Я слышала, как священники говорят в проповедях, что желание родить ребенка в браке освобождает его от похоти, вот почему я хотела думать об Агостино Барбариго как о моем тайном и истинном муже. Бедный Агостино, я глубоко стыжусь всего, что я с ним делала, я раскаиваюсь во всех этих делах и поступках от всего сердца, и да упокоится его несчастная душа навеки. Даже сейчас сестра Полиссена заказывает мессы за упокой его души. Капитан был совсем другим, эта тварь ползучая в человеческом обличье, он ужасал меня, и по сей день он мне противен. Он действительно убил своим членом мальчика в Александрии, и у него были злобная собака, слуги и пороки, и я считаю, что все мы поступаем как ослы, оказывая ему почести — этому отвратительному старому козлу-сенатору с великолепными манерами и любовью к искусствам. Достаточно о нем.
Я должна немного отдохнуть и подумать о последней части моей исповеди.
На следующий день после смерти Марко слуги Дария и Джованни были выдворены из дома, мой отец назвал их соучастниками преступлений и пригрозил, что им прижгут лица каленым железом, если они когда-нибудь дерзнут открыть свои клювы и сказать что-нибудь обо мне и Марко. Они удалились, раболепные и до смерти напуганные. Я переехала обратно в дом своего отца и по законному праву получила назад свое приданое, я могла снова выйти замуж, но я не собиралась этого делать, об этом уж я позаботилась. Я была настроена против мужчин, я считала их низкими чудовищами и не хотела иметь с ними ничего общего, я дала себе обет во имя Господа никогда больше не смотреть им в глаза, — только не в глаза, вместилище души.
Весь первый год после смерти Марко, пока мне положено было носить траур, отец пытался поговорить со мной о новом браке в интересах семьи, нашего имени, положения, моего приданого, нашей собственности и прочих подобных вещей, особенно принимая во внимание позор Квирины, но я привлекла на свою сторону сестру, и мы просто повторяли: «Монастырь. Монастырь!» И это значило, что я скорее пойду в монастырь. Или я начинала рыдать и говорила, что скорее умру, и отцу приходилось просить меня не заламывать руки и не устраивать сцен, это было неуважением к нему. Он также говорил, мол, какая жалость, что я не выхожу замуж, ведь я все еще самая привлекательная женщина в городе, но когда я оставалась одна и начинала все обдумывать, я часто недоумевала, о чем он думал на самом деле (хотя, естественно, я не спрашивала), когда смотрел на меня и вспоминал мою поруганную добродетель. О небеса, если он представлял себе эту картину, как он мог смотреть на меня? Это должно быть тяжело для отца, даже страшно, и, может, поэтому он сменил тактику и заговорил о том, что с моей внешностью и великолепным приданым он мог бы легко выдать меня замуж в почтенную старую семью из Виченцы или Падуи. Или как насчет того, чтобы выйти замуж за придворного, из Феррары или даже Милана? Несколько лет назад он часто ездил в эти города в качестве посланника и знал там много людей. Но я умоляла его даже не думать о браке. Я прекращала плакать и стояла на своем, я напоминала ему, что у его братьев много сыновей и внуков, что означало, что семейная собственность вне опасности, и со временем я стала полезной дома, я навела порядок в хозяйстве, следила за слугами, покупками и едой, следила за бельем и рубашками сира Антонио (мне найдется мало равных в рукоделии), и я взяла на себя ведение счетов по ферме и домам, аренде лавок и открытых торговых мест. Он вскоре начал понимать, как полезно держать меня при себе, моя практическая сметка компенсировала чрезмерное благочестие Квирины, и теперь он мог ежедневно уходить из дома, не заботясь о хозяйстве, и полностью отдаться делам во Дворце. Insomma [6] я одержала победу и с тех пор живу дома (вот уже почти семнадцать лет), и если люди считали, что с моей стороны было странно не выйти замуж повторно, я думаю, они изменили свое мнение, когда увидели, что я не так часто выхожу из дома, ни разу не была на большом празднестве или свадьбе, всегда под вуалью и всегда в черном и кажусь такой же благочестивой, как и Квирина.
6
В итоге (лат.).
Я рассказываю вам обо всех этих вещах, отец Клеменс, потому что подхожу к тому, чтобы рассказать всю правду об Орсо.
Через год или два я привыкла к своей новой жизни с отцом и сестрой. Не было больше опасностей и тайных соблазнов, не было больших мужчин, каких приводил Марко, я больше не смотрела на себя в
А теперь я должна признаться, отец Клеменс, это случилось снова, только на этот раз это происходило из-за возбуждения от поэзии. Вернувшись домой в Ка-Лоредан, я снова начала трогать себя, но не слишком часто, правда, не очень часто, может только несколько раз в год, и после я всегда чувствовала глубокий стыд, но со временем я преодолела это искушение. Как? Мне помогали молитвы и особенно то, что я постоянно находила себе какое-нибудь занятие и просто пыталась быть сильной в этом отношении. Мне также пришлось бросить читать любовные романы, но это не было большой жертвой, потому что в этих романах писали по большей части глупости, по правде говоря, Петрарка представлял большую угрозу, потому что он был хитер и так красиво говорил об обычных вещах, например о простом прикосновении, или о чистой как хрусталь воде, или о взгляде Лауры, поэтому я отказалась и от него на долгое время. Я регулярно ходила к исповеди в то время, но никогда не исповедовалась в том, что трогала себя, так что я полностью признаюсь в этом здесь и сейчас со всем стыдом и глубоким раскаянием. Я раскаивалась в этом и тогда, но я не могла исповедаться в этом из-за наших священников, вы понимаете. Слишком многие из них — истинный срам, они только мешают. Как может женщина, и тем более вдова, исповедаться им в таких делах? Вдовы не должны делать ничего подобного, они ведь вообще считаются полумертвыми. Вы знаете, как грубы, глупы, сумасбродны и похотливы некоторые наши священники? Я меняла церкви десять или двенадцать раз за несколько лет, пока не стала ходить вместе с Квириной в ее приход. Когда я ходила одна с кем-то из наших слуг, я порой опускала вуаль, чтобы не было видно глаз, или горбилась немного, чтобы выглядеть старше, и даже сильно замедляла шаг, чтобы со стороны казалось, что у меня больные ноги. Быть может, вас это удивит, но это правда. Любая вдова моложе тридцати рассматривается как легкая добыча, потому что некоторые думают, что в домах вдов нет господина и повелителя. Притворяться старой было единственным способом держать этих слуг Божиих на приличном расстоянии, и чем невзрачнее они выглядели, со своими сальными спутанными волосами и волосатыми ушами и ноздрями, тем хуже они могли оказаться. В любом случае в грехе столь низком таким людям не исповедуешься. Иногда мне приходилось использовать слова такого рода, что их лица становились красными, как скатерть, или я заставляла их оставить бесстыдные речи и приглашения, советуя сперва обратиться к моему отцу, Прокуратору Святого Марка сиру Антонио Лоредану. Это заставляло их замолчать.
И теперь напишу о последнем грехе, словно внося под звездочкой дополнение в одну из моих приходных книг. Желая казаться религиозной, я ходила в церковь гораздо чаще, чем мне это требовалось, особенно когда я сопровождала Квирину и почти осязала ее благочестие. Тогда мои мысли улетали от молитвы и переносились к поэзии, или к какому-нибудь домашнему делу, или к моим темным временам с Марко. Эти часы в церкви я проводила неправильно, и я раскаиваюсь в их растрате, да простит меня Бог за многие мои ошибки.
Я постоянно упоминаю Квирину. Послушайте, отец Клеменс, общение с ней давалось мне нелегко, ведь она была такой набожной, старшей сестрой, во всем правильной, она уже жила в доме, когда я переехала обратно, и прочее, и прочее. Ей следовало бы стать настоятельницей какого-нибудь закрытого и строгого монастыря, я это точно говорю, но она всегда утверждала, что хочет служить утешением нашему отцу и помогать ему по хозяйству, раз он не женился во второй раз, и будто бы поэтому она осталась дома. Но я думаю, что таким образом она хотела его наказать, это точно, и он примирился с этим, потому что надеялся, что она принесет ему небесное благословение, к тому же она сидела в своей части дома, как позже я в своей, и они встречались только за столом. Когда я вернулась домой после смерти Марко, Квирина пыталась заставить меня слушаться ее, все время креститься и стать такой же набожной, как и она. Для нее мы были двумя женщинами, жившими в этом мире, но ему не принадлежавшими, это были ее слова, и какое-то время я делала вид, что слушаюсь ее, чтобы сохранить мир в доме, но мне было не угнаться за ней во всех этих религиозных упражнениях: вставать до рассвета и каждое утро ходить к ранней мессе, молиться по два часа ежедневно, сидеть по многу дней кряду на хлебе и воде и позволять себе лишь капельку вина и даже заниматься самобичеванием так, что по всему телу оставались синяки. Как со всем этим она могла служить утешением отцу, я так и не поняла. Она бичевала себя раз в месяц. Однажды летом я увидела на ее спине темные рубцы, довольно внушительные, хотя и не такие уж большие и страшные.
Конечно, я любила Квирину, это так, но я не могу сказать, что она мне нравилась, скорее нет, она была такой тощей и строгой, никогда не смеялась, жила ради спасения на том свете. В общем, мы ссорились из-за того, что я не присоединялась к ее религиозным упражнениям, и мне приходилось просить отца поговорить с ней, чтобы она прекратила требовать от меня больше поститься и дважды в день ходить в церковь. Кроме того, несмотря на то, что она была почти двумя годами старше меня, я все-таки побывала замужем и пожила вне дома, я носила имя Контарини, и это ставило меня несколько выше ее. Вспомните также, что я вскоре стала вести хозяйство, и у Квирины не осталось других дел, кроме ее благочестивых занятий, сложите все это вместе, и вы поймете, что через год ей пришлось смириться с тем, что я не буду слушаться ее указаний. Да простит меня за это Бог! Пока я пишу все это, я вижу, что я использовала привычки Квирины, чтобы спрятаться, вот почему меня так часто видели с ней в церкви и на улицах, даже если мы ссорились, я следовала за ней, как когда-то Марко следовал за мной, я выходила с ней, чтобы казаться такой же, и иногда даже готова была креститься каждый раз, как над нашими головами пролетала птица, но я делала это, чтобы утихли сплетни и чтобы меня перестали замечать. Пусть себе говорят, что я упиваюсь Богом, как они говорили о Квирине, мне все равно, лишь бы обо мне не ходили скандальные слухи. Полиссена однажды слышала гнусное двустишие, сочиненное про нас, вот оно: