Лоредана
Шрифт:
Пути назад не было, весь мир знал, что я потеряла ребенка, а чьим он мог быть, как не Марко; итак, в глазах каждого мы теперь были добрыми супругами, пытавшимися создать семью. Как-то мы пережили следующий год, я хотела ребенка и позволяла Агостино несколько раз войти в меня, но вновь и вновь не могла выносить дитя. О небеса, если бы только я могла зачать его не во грехе! Агостино был почти что мил со мной, но он сам очень страдал тогда, потому что Марко был на него зол — безотносительно к тому, что он делал со мной у Марко под носом. Моя привязанность к члену Агостино была позором для Марко, но я теперь делала это не из мести, помните, я хотела иметь дитя, я бы отдала за это глаз. Тем временем все изменилось, к нам стал заходить прославленный морской капитан, и, конечно, он носил (и сейчас носит) одну из великих старинных фамилий верхнего города, я не буду ее приводить, потому что она вам хорошо известна. Он до сих пор живет в городе, но сначала я лучше расскажу всю историю Агостино Большие Руки, иначе вы не поймете того, что я буду рассказывать потом о капитане.
Я еще не сказала вам, что к тому времени начала считать Агостино своим настоящим мужем, в конце концов, это же он исполнял супружеский долг, а не Марко, он даже стал нежен со мной, и трижды я несколько месяцев носила его семя, поэтому как
Марко застал нас однажды ночью, он застал нас. Он проснулся и увидел, что Агостино нет в постели и вообще в комнате, вот он и пошел тихо по дому, разыскивая его, и услышал нас в моей запертой спальне (я всегда запиралась), хоть мы и вели себя тихо как мыши, но тогда он промолчал. Даже когда Агостино вернулся в постель, Марко ничего не сказал. И только утром, когда он надолго отослал слуг, Марко обрушил на нас свою безумную ревность, глаза его пылали безумием. Агостино был изгнан из дома навсегда, а меня Марко назвал подлой шлюхой и кем только еще не назвал и сказал, что теперь я стану его презренной рабыней, потому что я грязная изменница (он любил это слово), и он заставит меня делать то, что моя тупая голова не может даже представить. Перед самым уходом Агостино сказал мне: «Марко опасен». Что ж, я это знала, клянусь Небесами, знала. И все же, услышав об этом от человека гораздо старше меня, который к тому же так хорошо знал Марко, я насторожилась, но этого было мало: меня не могло спасти то, что я просто была настороже, следила за всем и все взвешивала, потому что Марко мог помыкать мной еще больше, чем Агостино (вспомните слепое повиновение жен), меня можно было заставить принять зло через собственную похоть, и скажите мне, как я могла остановиться, когда Марко подносил удовольствие к моим губам? В страхе жила я несколько месяцев после изгнания Агостино из нашего дома и вспоминала его последние слова, которые приводили меня в ужас: «Прощай, прощай». Я больше не хотела жить. Послушайте, вот каков был конец Агостино, я со скорбью рассказываю об этом: он отправился в море на корабле, принадлежавшем его семье, и через несколько лет был захвачен сарацинскими пиратами у берегов Кандии, пробыл в рабстве одиннадцать месяцев и был убит при попытке к бегству, пока пираты все еще ждали выкуп. Да поможет ему Бог, пусть он покоится с миром, я часто молюсь за него, его конец был горек, и я думаю, что Марко отчасти виноват в этом. Мне придется сказать это, отец Клеменс, пусть мой отец и дяди выдали меня замуж за женщину, только почему же они не выбрали кого-нибудь получше? В Венеции нет недостатка в порядочных женщинах. Зловещий Марко, не знаю, как это согласуется с тем, что говорил о нем Агостино, зловещий Марко, казалось, обожал свою прекрасную внешность, он одевался слишком хорошо (шелковое платье, пышные рукава, меха, расшитое белье), он требовал лести, его увлечения метались от одной вещи к другой, он всегда разыгрывал спектакль утонченности, но он был непорядочен с головы до ног и всегда чувствовал зуд до новых удовольствий. Это казалось мне удивительным, но вот сейчас я внезапно поняла, что, наверное, он слишком страдал в этом своем теле (иначе к чему эти непристойные желания и картины?), даже несмотря на то, что оно казалось таким прекрасным и грациозным. В любом случае по сравнению с ним Большой Агостино был хорошим, он стал мне очень нравиться тогда, а я нравилась ему, я нуждалась в нем, вот и все.
Позвольте мне снова прерваться. Но нет, я продолжу.
Затем появился капитан, моряк, еще один большой мужчина, он мало представлял себе, на что он идет, или все же представлял? Да, представлял. Вы должны знать, отец Клеменс, что у Марко было достаточно времени, чтобы читать своего Платона и набираться умных слов, ведь делать ему больше было нечего, с презрением он смотрел на торговлю и дела во Дворце, где его братья, а не Марко заботились о семейных делах, тяжбах и получении новых должностей. Но я упустила нить своего рассказа.
Я просто пытаюсь сказать, что после всего, что он сделал в отношении Большого Агостино, лишив его всякого достоинства, я не выносила самого вида Марко, его лицо казалось мне маской, а когда капитан стал ходить к нам в дом, я постоянно думала о последних словах Агостино насчет опасности, из-за чего еще больше боялась, но в то же время я смирилась с опасностью греха (вы видите мое падение), а капитан просто источал грех, особенно его глаза, когда он смотрел на Марко и даже на меня, но по большей части он смотрел на Марко, как и Агостино когда-то, только с той разницей, что Агостино любил
23. [Орсо. Исповедь:]
Христос, только Его раны и милость могут спасти меня.
Отвлекусь от предмета исповеди. Вы думали, отец Клеменс, что я пишу спокойно, но нет, в потоке моих слов нет покоя, ибо я слышу шаги и оклики, громкие приказы и голоса прохожих за моим окном. Когда раздадутся шаги стражников или шпионов Совета Десяти? Когда они сломают эти фальшивые стены?
Я опять собираюсь с силами. Снова Р'сафа.
Первые две недели, захватив с собой мехи с водой, я раз в день покидал мой темный собор, мою цистерну, чтобы прийти в себя и добыть немного еды. Моя отвага возрастала. При свете свечи я обнаружил опасные щели в полу между тем местом, где я расположился, и лестницей, но я учился обходить их на ощупь в этой черной ночи. На третью неделю, взяв с собой во тьму немного пищи, я выходил только дважды. Всю четвертую неделю я оставался внизу. Дыхательные упражнения и сосредоточенное разглядывание отдаленных пятен света на полу пещеры стали последней ступенью моего восхождения к Богу. Я освободился от всякого непосредственного ощущения себя. Под конец четвертой недели, совершив несколько вылазок, я принес в цистерну запас воды, орехов, толченых бобов и сухофруктов — достаточно, чтобы продержаться месяц. Я жил в кромешной тьме, за исключением нескольких часов в день, когда отблески света появлялись высоко вверху и на некотором отдалении от меня на трех узких полосах кирпичного пола, которые я очистил от песка. Оглядываясь назад, я понимаю, что слишком безрассудно удалялся от обычного чувственного опыта. Ибо в начале второго месяца моей пещерной ночи со мной случилось ужасающее происшествие.
Однажды днем — это был день, как я мог судить по отдаленному свету, — пещера взорвалась криками и завываниями. Потрясение, вырвавшее меня из медитации, так подействовало на меня, что я лишился чувств; когда я пришел в себя, оказалось, что я лежал съежившись на земле рядом с моей кирпичной площадкой, ошеломленный, дрожащий. Крики и завывания снова стали доходить до меня. Мне показалось, что я только что умер и теперь направляюсь к источнику всех страхов и черных тайн. Затем медленно, на пике ужаса, рискуя полностью лишиться силы духа, я вернулся к себе. Я слушал. Звуки время от времени превращались в вопли и стоны, и поскольку их дикий источник, по всей видимости, перемещался, я не мог понять, откуда они доносятся в этой вечной ночи. Я лежал, съежившийся и испуганный. Потом, тоже очень медленно, истерзанное существо, кем бы оно ни было, приблизилось к основанию наклонной шахты, тонкий луч света упал на него из центрального отверстия наверху, и через некоторое время я решил, что могу различить (или мне это только кажется?) очертание согбенного человека. Был ли то один из отшельников? Я подумал, что существо это погрузилось в ярость безумия, оно напоминало двух сумасшедших во флорентийской больнице и одну больную женщину, которую я знал еще в Болонье. Мне пришло в голову, что я не должен приближаться к нему, что я не смогу оказать ему никакой помощи в этом адском соборе. И когда через некоторое время это создание наконец удалилось, пошатываясь, или уползло, и я больше не слышал его, меня заинтересовало, как оно попало в это прибежище ночи, куда ушло и как отыскало путь, минуя ямы в предательском полу? Было ли его безумие светом во тьме? Неким сверхъестественным Божьим даром?
Тяжело дыша, как я сейчас припоминаю, но все же полный решимости найти объяснение, я пробрался к лестнице и поднялся на поверхность, чтобы повидать немецкого отшельника, однако мне не удалось отыскать его. Я провел ночь в своем старом убежище, а на следующее утро вновь отправился на поиски. Настоящие отшельники избегают встреч и разговоров с другими. Сама цель их жизни — убежать от людей, от болтовни, предметов человеческого обихода, от тщеславия и лжи. Обычно каждые десять-двенадцать дней я видел одного или двух пустынников, да и то на расстоянии, и имел слабое представление об их пристанищах. Большую часть времени они проводили в норах в пустыне. Наконец ближе к вечеру я нашел своего немца и сказал, что мне надо с ним поговорить. Я рассказал ему о существе в цистерне. Он окинул меня взглядом и спросил укоризненно: «Как, и ты туда же?» Этот неопределенный вопрос не требовал ответа. Он поведал мне, что Робер из Парижа два года назад лишился разума от пребывания в цистернах, но что в остальном он безопасен. Четыре года назад еще один отшельник погиб там, просто исчез. Однако немец предупредил меня насчет одной вещи, представление о которой он сумел составить из бессвязных слов Робера. Если только я не ищу смерти и безумия, опрометчивым будет проникать во вторую и третью цистерны, поскольку каждая уходит все глубже и в конце достигает абсолютной тьмы, несмотря на широкие трещины в потолке. В третьей, самой глубокой пещере водятся змеи и есть вода, и Робер заблудился именно там, но как-то выбрался наверх. Однако именно там он оставил свой рассудок.
Наша краткая беседа закончилась. Мой советчик, человек, полагаю, лет сорока, всмотрелся в мое лицо и заключил: «Я сам не стал бы спускаться туда. Безумие — не лучшая дорога к Богу». На этом он благословил меня. Мы шагнули друг к другу, обнялись, и он ушел.
На меня вновь нахлынул страх перед призрачными пещерами. Мне даже пришлось присесть: колени мои обмякли как тесто. Один человек погиб, второй сошел с ума. Что мне теперь делать, вернуться назад? Но на самом деле вопрос был не в этом. Конечно, я вернусь. Что вызывало во мне настоящий ужас — так это вторая и третья цистерны. Змеи. Устою ли я перед искушением спуститься туда? Этот вопрос ставил меня в тупик. Он часами не давал мне покоя. В ту ночь я вернулся в свое старое пристанище, а весь следующий день бродил по пустыне под палящим солнцем. Я узнавал очертания мягких дюн, россыпи камней, линию горизонта, цвет песка приобретал все новые оттенки, по мере того как солнце клонилось к закату. Ответ пришел. Гордыня и дьявол повелевали мной. Я испытывал соблазн спуститься во вторую и третью пещеры не для того, чтобы укрепить свою веру, но чтобы испытать свое тщеславие и какое-то стремление к смерти. Это стремление необходимо было умертвить. Оно никак не было связано с Богом и самодисциплиной.
Хоть я и испытывал беспокойство из-за злосчастного Робера из Парижа, который все еще, возможно, ползал внизу и которому я не знал как помочь, я все же вернулся в свой собор. Я совершил шесть вылазок, сделал двухмесячный запас пищи и решил не подниматься до истечения этого срока. Каждая ночь в пещере длилась семнадцать-восемнадцать часов. Я почти ничего не видел. В какой-то момент обманчивые звезды наверху становились чуть ярче, и я понимал, что наступил новый день, хотя мои руки и все, что находилось поблизости, оставались в могильной тьме. Я начал считать дни, и поскольку я уже провел там месяц, мне надо было отсчитать еще шестьдесят один день.