Лоредана
Шрифт:
Это приглашение взволновало меня. Разве нас не приучили видеть, что жизнь — это паломничество, путешествие путем проб и ошибок? Мои чувства уже не связывали меня ни с университетом, где правил мой благородный господин Джанфранко Савелли, ни с городом, где доктора права щеголяли в мехах и каждый модный адвокат читал Петрарку и писал возвышенные любовные сонеты. Я был готов отправляться на следующий же день и ответил немедленно. Через четырнадцать недель прибыли документы. Мои доминиканские братья сердечно простились со мной, но ничего не знали о предстоящих мне поездках, кроме того, что меня внезапно вызвали в двухъярусный город. В этом не было ничего особенного. «Венецианец с флорентийским языком» — таково было мое прозвище — отправлялся домой. Мне предстояло прибыть в Венецию на пять дней, чтобы познакомиться с двумя ее душами, верхним и нижним городами, и встретиться с членами Третьего
Теперь я уже не смогу передать свои первые впечатления от родного города, потому что они смешались с позднейшими, а Венеция и так скоро займет свое место в этой исповеди. Отмечу лишь, что из всех описаний, которые я до того читал или слышал, ни одно не подготовило меня к тому, что я увидел, когда подъехал к двум городам над водами со стороны Кьоджи. Венеция, казалось, плыла, парила над огромной водной чашей. Башни и трубы, шпили и статуи разрезали небо. Карнизы, колоннады, огромные симметричные окна разбегались в разные стороны. Отчетливо проступали два яруса, две гигантские массы бледного камня. Мне хотелось, чтобы это первое впечатление длилось вечно. Мне льстило сознание того, что я рожден в Венеции, что я вышел из этой соленой воды, песка, кораблей, огромных свай, вбитых в морское дно, туманных небес, огромных каменных глыб и запахов моря. Как будто место, место на грешной земле, может коснуться души! Хотя почему бы и нет? Ведь благодаря нам вечное и временное соприкасаются друг с другом, если мы не пытаемся отрезать себя от всего земного. Если же отрежем себя от всего земного, то как сможем тогда испытать и познать себя? Душа проверяется на земле.
Я расположился в монастыре Сан-Доменико-ди-Кастелло и стал готовиться к длительному отъезду, предписанному моими духовными руководителями. Я познакомился лишь с двумя соратниками моего доминиканского наставника, венецианским дворянином и врачом из нижнего города. Три дня мы истово разговаривали о Третьем Городе и моей предстоящей миссии в пустыне и в Иерусалиме. Поскольку они оба побывали в Святой Земле, мы обсудили и ожидавшие меня опасности: обжигающие песок, камень и солнце, черствый хлеб и бобовые пасты, изнуряющие болезни и нападения бандитов, а также тяжелые испытания веры. Они составили мне компанию и показали нижний город. Тусклый свет и редкие солнечные лучи, едва пробивавшиеся сквозь верхний ярус, привели меня в ужас. Мои новые друзья привели меня на угрюмую пьяцетту и показали колья, вбитые в невысокую платформу: место расправы с государственными изменниками. Но у нас было мало времени, мне надлежало спешить. Я ехал в Иерусалим инкогнито, не как священник, поэтому — да простит меня за это Бог — мне чисто выбрили голову, а следующие два дня я почти полностью потратил на покупку одежды, белья, головных уборов, обуви, лекарств, посуды и матраса. Я должен был выйти в море на двухпалубном судне «Контарина». Третий Город покрывал все расходы; кроме того, я получил кошелек с венецианскими дукатами и рекомендательные письма в Иерусалим и Дамаск.
Настал день моего отъезда. Около ста семидесяти паломников поднялись на борт галеры, среди них тридцать женщин и двое отшельников с осунувшимися лицами. Большинство путешественников прибыли из Германии, Франции и Италии. Женщины были закутаны с головы до ног, включая большую часть лица, как девушки из верхней Венеции. Итальянцы были в основном ростовщики и купцы, некоторые из них очень боялись за свою душу. В то самое мгновение, когда мы пустились в плавание — это было в начале августа, — на меня снизошел покой, какого я раньше не знал, и это чувство сохранялось в течение нескольких недель, даже когда судно жестоко качало и мои товарищи молились и плакали, думая, что пришел их последний час. Иногда присоединялся к общей молитве, но исключительно как светское лицо. Путешествие до Александрии заняло двадцать четыре дня, и мы лишь однажды пристали к одному из греческих островов.
Я пропускаю описание Александрии и Каира, последний из которых, как и Дамаск, превосходит по размерам даже самые крупные города нашей страны. Но, как и в Италии, бедняки здесь обитают в ульях зловонной грязи и нищеты. Однако мне не следует отклоняться от цели своей исповеди.
На встречах в Венеции мне сказали, что назначением моего путешествия была подготовка к работе в Третьем Городе — тайном обществе, которое ставило своей целью уничтожение верхнего яруса Венеции, для того чтобы богатые и бедные, слабые и сильные могли сблизиться, как это происходит, хоть и не без трудностей, в других городах. Меня предупредили, что из-за этого Совет Десяти становился нашим заклятым врагом,
В Каире мы наняли мулов, ослов и погонщиков и направились на восток, в пустыню, к горе Синай. Самые тяжелые вещи — шатры, вода и пища — были навьючены на спины верблюдов, очень сильных животных, а сами мы ехали на мулах и ослах. Чужеземцам здесь запрещается ездить на лошадях, а кроме того, лошадь — слишком слабое для пустыни животное. Мы питались печеньем, пастами, соленым сыром, миндалем, изюмом и черносливом. Поначалу у нас была свежая вода, но после длительного хранения в козлиных мехах она приобрела прогорклый привкус жирной кожи и наполнилась множеством козлиных шерстинок. Представьте себе это удовольствие. Те паломники, которые еще не начали поститься, теперь это сделали.
Поскольку мне предстояло пробыть вдали от родины два года, и большую часть этого времени в одиночестве, я начал отдаляться от других путешественников, чьим привычным выражением для обозначения сарацин было «эти собаки».
Перед отбытием из Венеции я решил, что не буду смотреть на мощи святых — кости, волосы, зубы, клочки одежды, дерево и тому подобное, — чтобы сосредоточиться для медитаций. Не всем дано услышать зов Креста именно таким способом. Вместо этого я стремился достичь наибольшей интенсивности переживания. Поэтому, пока мы пересекали Синай, я созерцал в прозрачном свете восхода совсем другие вещи. Мягкие, косо расставленные ноги верблюдов. Белизна развевающихся на ветру миткалевых одежд погонщиков. Пустынная голубизна неба — там были синие одеяния Мадонны и Христа, — у нас в Италии ничто не может сравниться с этим цветом. Бесконечные пространства светящегося песка. Даже долгие века и человеческие способности, которые потребовались на то, чтобы отыскать в пустыне подходящую пищу.
Достопримечательности Иерусалима и Вифлеема, маленьких пустынных городков, внушили мне гораздо меньший трепет, чем тот простой факт, что я нахожусь под небесами, что покрывали когда-то Иисуса, смотрю на ту же запеченную землю, вдыхаю тот же запах пряностей и чувствую дуновение того же жаркого ветра. Мир есть чудо. Я настолько углубился в себя, что уши мои закрылись и я впал в оцепенение. Всякая определенность улетучивалась, по мере того как я терял связь с другими паломниками. Я едва отвечал на их вопросы. По ночам, когда мы садились за легкий ужин, их голоса иногда достигали меня, особенно когда они злились на «этих собак» — так они называли нашего толмача-сарацина и погонщиков. Они утверждали, что эти люди предали нас бандитам, рыщущим по пустыне, или что они помогают мелким чиновникам брать с нас побольше пошлин, сборов и пожертвований.
Я не провел в Иерусалиме и недели, как меня потянуло обратно в пустыню. Святость здесь была слишком обыденной: мысль о том, что я действительно был там, на горячих улицах, по которым ходил Он, под тем же солнцем, на тех же склонах, в той же тени, давалась здесь слишком легко. Все христиане испытывают подобное яркое чувство в Иерусалиме, на его охровой земле и камнях. Реагируя на эти чисто материальные свидетельства, наша вера приобретает пылкость и живость, ибо чувственное воздействие и есть наша подлинная реальность. Но в какой-то момент я восстал. Я уловил запах язычества: меня соблазняла поверхность, простые материальные вещи. Иерусалим превратился для меня в земной город, в развращенную Венецию. Кроме того, в течение пяти дней я страдал от жестокой горячки, вызванной, по-видимому, укусом какого-то насекомого. Я бился в судорогах и едва не умер. Поэтому я без сожалений покинул Иерусалим и Гроб Господень и отправился в Дамаск.
По пути и в течение многих недель после того одно было моей литанией: я здесь, чтобы преодолеть страх. Я пришел во имя Креста и нижнего города. Моя задача — собрать силы для предстоящей работы, и для Совета Десяти я должен стать ножами и камнем.
Посему я жаждал отправиться в пустыню и пройти свои испытания. По возвращении в Италию я должен буду собраться и увидеть — действительно увидеть — Третий Город, новый Иерусалим, белизна которого маячит где-то там, за величественной лагуной, на песчаных насыпях, выступающих в открытое море.