Лонтано
Шрифт:
Эрван отпрянул, как будто ему плюнули в лицо. Грубость отца была ему не в новинку. Шокировало другое.
– Ты пустил за ней слежку из Управления безопасности? За государственный счет?
– Я обязан защищать свою семью.
– Гаэль двадцать девять лет. Она вольна делать что хочет.
Грегуар ссутулился и словно бы съежился между двумя подлокотниками:
– Я не думал, что твоя сестра, которой я оплатил лучшие школы, самые прекрасные поездки, обеспечил самый надежный блат при поиске работы, станет проституткой,
– Не надо так говорить. Она хочет стать актрисой и обеспечивает себе возможности, чтобы…
– На данный момент она красуется нагишом в порножурналах.
– Не порно, а секси, не больше. У нее такой способ добиться известности. Ты должен уважать ее выбор. Ты говоришь о ней как о преступнице!
– Ты и впрямь дитя своего времени. Плевать на суть, важно только, как об этом говорить. Вы все сдохнете от политкорректности. – Он еще раз ударил по столу. – Чистоплюи сраные!
В его устах худшего оскорбления не было. Убежденный левак старой школы, он ненавидел консенсуальных социалистов, экологов, антиглобалистов – причем из самых благородных соображений. С его точки зрения, эти святоши воплощали абсолютное зло: буржуа, которые приняли собственную антикультуру, поглотили собственного врага – революцию. Однажды он сравнил этих чистюль с крысами, которые выжили, приняв яд, призванный их уничтожить, и теперь образуют расу, к этому яду невосприимчивую. И он не шутил.
Он поднялся, подошел к окну и встал, заложив руки за спину, на манер Командора:
– Я хочу, чтобы ты с ней поговорил.
– Я с ней уже говорил. Чем больше стараешься ее урезонить, тем сильнее она упрямится. Хотя бы ради того, чтобы сделать нам назло.
– Тогда устрой так, чтобы вокруг нее образовалась пустота. Надави на ее клиентов. Я дам тебе список.
– Ты что говоришь? Я не стану угрожать этим…
Немного успокоившись, отец вернулся к письменному столу:
– Их не так много. Гаэль работает от случая к случаю. Как в театре: не в основной труппе, а на договоре… Если никто не будет ее вызывать, она уймется.
– Или найдет новых.
– Тогда она настоящая шлюха, и ничего тут не поделаешь.
Эрван встал на защиту сестры, хотя испытывал такое же негодование, что и отец. Избалованный ребенок, который решил изгваздаться в луже. Он тоже поднялся:
– Так чем мне заняться: запугивать продюсеров или собирать кусочки бойца?
– Бретань – это срочно. Остальное – когда вернешься.
Эрван вышел из кабинета, не добавив ни слова, испытывая непривычную нежность к старому зверю. К человеку, который, несмотря на жестокость по отношению к жене и прошлое убийцы, питал безоговорочную любовь к своим детям.
– Чего он от тебя хотел?
Эрван вздрогнул: в темном коридоре стояла мать.
– Чего он от тебя хотел? – повторила она тихим голосом,
Она так и не сняла кухонный фартук.
– Ничего, – рассеянно откликнулся Эрван. – Это по работе.
– Можешь проводить малышей к матери?
– А Лоик?
– Он заснул на диване.
Воскресенья шли своим чередом, не отличаясь друг от друга.
– София дома?
– Позвони ей. Она будет рада с тобой повидаться.
У входной двери стояли уже готовые Мила и Лоренцо, с рюкзачками за спиной – непременный груз для детей разведенных родителей. Мэгги открыла дверь. Ее рукав задрался, обнажив предплечье, все в фиолетовых синяках.
– Это что?
– Ничего. Я упала.
Краткий порыв расположения к отцу превратился во всплеск ненависти. Чувство знакомое, удобное, домашнее. Эрван даже не испытал удивления при мысли, что Старик в свои семьдесят лет продолжает бить жену. Его вывод был куда проще: он отметил про себя, что с возрастом синяки у матери проявляются более явно. Кровоподтеки приобретали бордовый оттенок и были теперь похожи на родимые пятна.
Он переступил через порог, весело бросив племянникам:
– Кто первый до лифта?
Оба малыша рванулись вперед, забыв поцеловать бабушку.
Эрван хотел было их окликнуть, но Мэгги остановила его:
– Не надо. Это не важно.
– До следующего воскресенья.
Дети приплясывали перед кабиной. Эрван улыбнулся им и погрузился в свои мысли. Он не мог вспомнить никакой беззаботности во времена собственного детства. Он всегда жил в страхе, тревоге и ужасе в ожидании того, что родители в любой момент вцепятся друг другу в морду.
К моменту, когда дверцы лифта раскрылись, он пересмотрел свое суждение, вынесенное во время обеда: ни Лоик, ни Гаэль не вышли сухими из воды. Наркотики брата, сексуальные закидоны сестры были всего лишь реакцией на изначальный травматизм.
В мыслях пронеслось воспоминание: четырехлетняя девочка и мальчик одиннадцати лет жмутся к старшему брату, а тот обнимает их, спрятавшись под кухонным столом, пока родители дерутся. Эрван до сих пор памятью тела ощущал холод кухонной плитки и как дрожали стены под ударами Левого Паскуа.
Он вошел в кабину, испытывая почти успокоительное ощущение: он не один, Лоик и Гаэль в страхе и растерянности по-прежнему прижимаются к нему под кухонным столом.
3
Выходя от родителей, Гаэль обычно блевала.
Она заскочила в кафе, где туалет не слишком омерзителен, на углу улиц Монсо и Лисбон и сделала что нужно. Подростком она перепробовала все возможные техники блевания, от соленой воды до зубной щетки, запихнутой в глубину горла. Сегодня ее рвало по первому требованию. Достаточно было подумать о чудовищной материнской стряпне, и готово дело.