Лондон бульвар
Шрифт:
Панк понял, что сейчас произойдет, заблажил:
— О боже, мистер Митчелл, я никому ничего не скажу!..
Я выстрелил ему в лоб. Он немного постоял, покачался, потом упал в яму. Джордан взял лопату, начал закапывать могилу. Я не пошевелился, просто стоял там, под дождем, «зиг» дрожал у меня в руке.
Джордан выпрямился, сказал:
— Пойдем выпьем по чашке чая.
За кухонным столом, когда Джордан
— Микки Спиллейн всегда заставлял своих персонажей пить виски, потому что не мог правильно написать название коньяка.
Джордан промолчал.
Мне было все равно.
Он поставил на стол дымящиеся чайники, спросил:
— Печенье?
— Это «Рич»?
— Всего лишь «Микадо».
— Тогда я пас.
Он достал из-под раковины бутылку «Гленливет», я говорю:
— У тебя что, повсюду бутылки рассованы?
— И не только бутылки.
— О!
Он отвинтил крышку, плеснул виски в чай.
Я отхлебнул. Почувствовал вкус чая, в который добавили виски.
Скрутил сигаретку, предложил Джордану. Он взял, я начал вторую. Зажег, и через минуту над нами уже висело облако. Я спросил:
— Джордан, почему тебя так назвали? Ведь не из-за бейсбола?
Он фыркнул, ответил:
— Мой отец родился на берегу Иордана.
— Я думал, ты венгр.
— Мы переехали.
— Ты когда-нибудь слышал эти строки:
Во мне столько гробов, Как на старом кладбище…Он затушил окурок, сказал:
— Еще ничего не кончилось.
— Боюсь, ты прав.
Я поднялся из-за стола:
— Мне нужно вздремнуть.
— Тебе это точно нужно.
ФИНАЛ ПЬЕСЫ
~~~
ДЖОРДАН ПОСЛАЛ ОТРЕЗАННЫЙ палец Ганту.
Великолепно упакованный.
Позолоченная коробочка.
Хрустящая оберточная бумага.
Красный бархатный бант.
Сказал мне:
— И жив был пальчик, да отписался…
Я сказал:
— Ты больной ублюдок.
Начал восстанавливать отношения с Эшлинг. Она сначала возражала, заставила меня поволноваться, потом согласилась. Мы встретились в пабе «Солнце и блеск» в Портобелло… Я купил новые ботинки. «Джи Пи Тод'з», клевая вещь. Стоят, поганцы, дорого, но ноги ой как благодарны.
Ботинки были желто-коричневые, я надел их с гэповскими брюками
На Эшлинг было убойное черное платье. Я сказал:
— Платье убойное.
Она улыбнулась. Забрезжила надежда. Она сказала:
— Ты тоже неплохо выглядишь.
— Нравятся мои ботинки?
— «Балли»?
— Нет.
— Подделка?
— Ну это вряд ли.
— Ох, извини, я совсем забыла, что ты мужчина опытный и искушенный.
— Это не из «Симпатии к дьяволу»?
— Не знаю.
— Наверное, «Роллинги» эту вещь еще до твоего рождения спели.
Она проигнорировала мое замечание, спросила:
— Куда пойдем?
Я говорю:
— Хочешь поужинать?
— Я хочу тебя, и сильнее только ирландская печаль.
Такая штука с этими ирландцами: они всегда готовы с тобой поговорить, и говорят они неплохо. Но о чем они, черт возьми, говорят?
Никто не знает.
Эшлинг между тем продолжала:
— Есть такая мысль: давай возьмем видеокассету напрокат, закажем пиццу, и ты узнаешь, что скрывается под убойным платьем?
— А ничего, если я захочу сделать это прямо здесь, на улице?
Мы пошли к ней. И с той минуты, как мы вошли, Эшлинг все время находилась на мне.
Ее бедра двигались, как жернова, а рот связывал надеждой. Когда мы закончили, я выдохнул:
— А где же пицца?
Позже мы посмотрели фильм «Три цвета: Красный». Не могу сказать, что я там все понял. Эшлинг весь фильм проплакала. А долбаные субтитры я ненавижу. Она спросила:
— Тебе понравилось?
— Понравилось.
— Честно скажи, я не обижусь.
Потом, когда перебрался наверх, я сказал:
— Мне нравятся французские фильмы, есть в них что-то такое… je ne sais quoi. [39]
Она это восприняла
по-своему
как ей хотелось…
и отработала по-французски.
Сказала:
— О, я так счастлива, Митч, ты и по-французски говоришь.
Эту фразу я подхватил в тюряге. Один серийный насильник обычно орал ее, когда за ним приходили наши тюремные блюстители нравственности.
39
Не знаю что (фр.).