Ломка
Шрифт:
***
Андрей стоял на пороге отцовского офиса, неловко топчась на одном месте и теребя бумажку, неизвестно каким образом попавшую ему в руки.
Антон Владимирович Спасский, одетый в элегантный кремовый костюм строго покроя, белую шелковую рубашку, повязанную лиловым галстуком, сидел за огромным письменным столом и просматривал накопившиеся счета, бормоча под нос цифры. Судя по непринужденной позе и долгоиграющей улыбке, не сходившей с лица, предприниматель чувствовал себя довольно вольготно среди кипы бумаг.
Меблировка
— Здравствуй, папа, — решил обратить на себя внимание Андрей.
Антон Владимирович оторвался от счетов и сухо исподлобья стал разглядывать Андрея.
— Привет, сын, — прервал отец ставшее уже тягостным для обоих молчание. — С чем пожаловал?
— Пришел устраиваться к тебе на работу. Ты же знаешь, что у нас летняя практика. Разнарядки на предприятия нет; времена социализма давно канули в Лету. Вот я и решил прийти к тебе… Поможешь?
— А стоит ли тебе помогать, Андрей? Помнишь, как этой зимой я определил тебя в ангар?!
— Разве я плохо справлялся?
— Не спорю — дела у тебя шли успешно некоторое время, но потом ты умудрился поддержать бунт среди рабочих, этих оборзевших наглецов, требующих добавить 50 копеек за отгруженный мешок. Пользуясь твоим участием, они пошли до конца в своих требованиях, не взирая на то, что 20 копеек я все же согласился накинуть. Из-за тебя мне пришлось их уволить всех до одного. Нормально, по-твоему?
— Это был свободный выбор свободных людей, — беззаботно возразил Андрей, гордо встряхнув головой.
— Свободный выбор? Ха-ха. Свободные люди, оставшиеся без средств к существованию. Как Вам, Андрей Антонович, такое? Тебя я тоже уволил тогда, но ведь ты живешь в обеспеченной семье; а у них, может быть, дети, жены потом долго хорошей жратвы за столом не видели. Это все по твоей милости. И вообще что тебе надо? — Антон Владимирович в недоумении развел руками. — Все у него есть: собственная машина, кров над головой, карманные деньги… А ты обо мне хоть раз подумал? Я ночами не сплю, забыл, что такое аппетит. Налоги, скачущие галопам цены. Да что я тебе объясняю — сам учишься на экономическом, должен все понимать.
— Я все понимаю, но разве не должны мы думать о простых людях, влачащих нищенское существование. Мы вышли из праха и в прах обратимся, ничего не захватив с собой. Не твои ли это слова? — упавшим голосом начал Андрей, но на последней фразе заметно оживился.
— В тебе говорит молодость, парень. Я бы даже сказал юношеский максимализм. Пройдет время, и ты остепенишься, станешь преуспевающим бизнесменом и забудешь эти никому не нужные высокопарные речи.
Антон Владимирович легко поднялся с кресла, снисходительно улыбнулся и, подойдя к сыну, ободряюще похлопал юношу по плечу.
— Никогда,
Отец разозлился:
— Никогда не говори никогда, щенок! Чему вас только учат? Не тому ли, чтобы сыновья восставали против собственных родителей, желающих своим детям только добра?! Я хочу, чтобы из него сделали первоклассного специалиста, а он талдычит мне о правах народа. Наш народ — безликая толпа! Понимаешь ты это или нет? Быдло, которое привыкло, чтобы им повелевали. В царское время, в эпоху СССР твой народ только и делал, что жаловался, боялся и жрал водку, упиваясь собственной никчемностью и горькой участью. Этому народу конец, точно тебе говорю. Он итак никогда толком ничего не имел, а за последние 70 лет растерял последнее. Будь благодарен этой стране хотя бы за то, что дала тем, кто хоть немного разбирается в ситуации, выбиться в люди, сосредоточить в своих руках финансовые ресурсы; за то, что не исключает возможности зарождения среднего класса.
— А зародились лишь олигархи да нищие.
— Что тебе до олигархов?! Каждому — свое! Сумей позаботиться хотя бы о самом себе, а он пусть валандается в привычной для него грязи, этот наш народ. Все же безобразия видят и тем не менее молчат. Трусливое стадо!
— За олигархов я не переживаю. Они улизнут за пределы России при первых волнениях в рабочей среде, а вот нам, драгоценным представителям среднего класса, безусловно, достанется. За неимением лучшего съедят нас, — попытался Андрей склонить разговор на свою сторону.
— Ты несешь ересь, парень. Обстановка в стране не такая уж накаленная. Всем известно, что наш народ терпелив. Не волнуйся, на твоем веку волнений не будет, — самоуверенно заметил отец.
— Нет, даже эмигрировать со страны не станут, — рассеянно заключил Андрей, похоже, пропустив мимо ушей реплику оппонента. — Подключат ФСБ, задействуют прессу, телевидение, радио. Если понадобиться, всю страну закидают прокламациями, обклеят листовками, чтобы заверить людей в том, что их главный классовый враг — это ты… Так что я и о себе забочусь. Олигархи будут высоко сидеть и наблюдать за своей хорошо спланированной постановкой, а мы, это очевидный факт, к миру голодных и рабов поближе будем, нас и съедят на местах. Люди требуют хлеба и зрелищ. Хлеба в виде того, что мы, средняя прослойка, можем им дать, и зрелищ в виде того, что они, вышедшие из терпения, с нами учинят, захватив по ходу дела и этот банальный хлеб, который мы им так и не захотели предложить. Заметь — во втором случае народ убьет двух зайцев.
— Мне надоели твои разглагольствования. Если действительно хочешь работать, то пойдешь разгружать краснодарские вагоны с сахаром. Думаю, это поубавит в тебе спеси.
— Хорошо. На том и порешим.
От отца Андрей поехал домой. По дороге его опять захватили мысли, и он не заметил гаишника, махнувшего жезлом в его сторону. Сигнал милицейской сирены и стальной голос в рупор вывели его из оцепенения. Тойота сбавила ход и припарковалась у обочины.
— Сержант Корастылев, — отдав честь, представился милиционер. — Вы не остановились по моему требованию, предъявите документы.