Ломка
Шрифт:
— Где спирт? — спросил Спасский, но ответа на вопрос не последовало. — Все обыскать, раз хозяева молчат.
Ребята разбрелись по комнатам и с бешеным восторгом безнаказанности подняли дом верх дном.
Андрей прошел на кухню. Лицом к входу, вцепившись руками в волосы, сидел на табурете дед. Старуха спрятала свое лицо у него на плече, и по непрестанно вздрагивающему телу можно было определить, что она плачет. Дед поднял голову и увидел Андрея. Глаза старика покраснели и наполнились слезами.
— Простите нас, но так надо, — твердо сказал Спасский, но тут же отвернул голову,
— Так, по-вашему, надо?.. Изверги, нелюди вы! Будьте вы прокляты!.. А кто-нибудь из вас знает, какая у нас с дедом пенсия на двоих?! Знает, что на нашей шее сидит сын алкаш?! Жена его бросила, а дите нам оставила. И дите нам поднимать, ведь до него никому из вас нет дела! Будьте вы прокляты! — истошно завопила старуха и как полоумная заметалась по кухне.
— На чужом горе своего счастья не построишь, — сказал Спасский, развернулся и направился в комнату.
Спирт к этому времени уже нашли, вылили его в туалет, а теперь разбрасывали вещи, ломали стулья, матерясь и дико хохоча. Андрей не решался остановить подростков, сейчас это было уже бесполезно. И вдруг в дальнем углу комнаты что-то закопошилось. Спасский увидел маленького мальчика приблизительно четырех лет. Тот не плакал, не кричал, даже не закрывал лицо руками. Он молча наблюдал за погромом, сжавшись в комок, и что-то лепетал крохотными губками. У Андрея закололо сердце; он не различал полуголого тельца, видел только огромные испуганно-наивные детские глаза, в которых мелькали страх и непонимание.
— "Боже, что я натворил", — пробуравила мозг мысль.
Андрей подскочил к ребенку, опустился перед ним на колени, обнял и прикрыл его.
— Не смотри, мальчик, — шептал он в крохотное ушко, — ради всего святого не смотри. И прости меня, но так надо для всех. Да, чтобы ты и твои дети жили лучше… Я молю тебя об одном: все, что увидел сегодня — забудь, сотри из памяти.
Слезы самопроизвольно потекли по лицу Андрея и стали бусинками падать на спинку Кирюшки.
***
Митька Белов со своими парнями уже обошел три точки. Бакулиха, тетка Маша, семья Ерохиных после непродолжительной борьбы расстались с основным источником своего дохода. Всякое сопротивление только раззадоривало парней. Их было много, они были силой, праведной мощью, карающим мечом. Сегодня им было дозволено все.
Белов чувствовал себя на подъеме. Он вел за собой людей, защищал справедливость и мстил за Ваньку. Семена ответственности впервые были заронены в нем, поэтому благодаря его чуткому руководству погромы на сей раз не приобрели вселенского размаха, по мере возможности он пытался сдерживать парней. Но что-то не складывалось. По его мнению, сегодня он был слишком хорош. Убедив себя в этом, Митька решил, что незаметная конфискация ерохинских командирских часов создаст баланс между "слишком хорошо" и "слишком плохо". Украв, душа успокоилась, получив сигнал от блудливых рук; а ноги зашагали быстрее. Потом опять не заладилось. На этот раз, на его взгляд, не доставало какого-то эффекта в их выступлении, своеобразной изюминки, конечного завершения. Суетливый мозг сразу же нашел выход.
— "Борьба
— Are you ready for a good time? — пропел Митька на ломаном английском.
— Ес, ыт ыз, — откликнулся Сага, коверкая единственную знакомую ему фразу, но она прозвучала в тему, так как Белов позаботился о том, чтобы вопрос неизбежно совпал с ответом.
Голубое с зелена пламя, раскачиваясь на линии огня в разные стороны, с бешеной скоростью понеслось на другой конец улицы.
***
Андрей немного поотстал от остальных. Его отряд шел на соединение с ребятами Белова. Когда Спасский вырулил с Качинского переулка на Ленком, "змий" как раз набрал скорость и бросился парню в глаза. Спасским овладел панический страх. Привыкнув аналитическим умом своим видеть во всех явлениях взаимосвязь, он решил, что в эту ночь сделал что-то не так и сломя голову помчался прочь. Очнулся за известным нам Малым мостом.
Сел на бережку, разулся, закатал брюки и, свесив ноги в воду, задумался:
— "Как последний трус бежал. Этот ребенок, он не выходит у меня из головы. Разве он в ответе за проступки других? Теперь, благодаря мне, из него запросто может вырасти сорняк. А с этими своими мыслями я глупец. Нет, я смешон. Глупый шут, в общем. Расскажи сейчас, что меня мучит, и все зайдутся от смеха и правильно сделают. Кто я такой? Богатенький сынок — вот кто! Что я знаю о них? Что я, в конце концов, знаю о себе? Чтобы привить им свои идеалы, надо жизнь прожить с ними, к каждому найти ключик, подыскать слова. А я — я заурядный человек. Не Наполеон и не Мессия. В честь чего я вдруг решил, что то, на что не способно даже государство, будет дано мне. Дурак! Трижды, причем.
***
— Санька!.. Вернулся! — кинулась на шею сыну Анна Андреевна.
— Привет, мама, — сухо ответил Саня, стесняясь нахлынувших на него чувств.
Александр Мирошниченко вернулся с армии. Он приходился Андрею сродным братом. Дружба завязалась у них давно, еще с детских лет. Они делились друг с другом своими проблемами, вместе мечтали о будущем. Если случалось напакостить, каждый стремился взять вину на себя и выгородить другого. Дрались тоже всегда плечом к плечу. Потом дороги разошлись на время: Андрей — в институт, Санька — в армию.
— А где батя? — спросил Санька.
— В рейс ушел, но сегодня должен вернуться. Совсем отца дорога изматывать стала. Годы уже не те. Здоровье не шатко, не валко.
— А Андрейка где? — тут же задал вопрос Санька.
— Андрейка то? У бабы в деревне твой Андрейка. Зачастил он к ней последнее время. То пушкой нельзя загнать было, теперь не выгонишь, — ответила Анна Андреевна, любуясь сыном.
— Братец в своем репертуаре, но что-то здесь не то. Деревня — не его стихия. Я его натуру знаю.