Лога
Шрифт:
Скоробогатов молчал, а Смолин крикнул рабочим:
— Товарищи, жалко Мелентьича… Сгиб!.. Не станем на работу, пока не увидим, что хозяин наш умеет пользоваться людьми и умеет платить им.
— Надо просить! — крикнул кто-то.
— Не просить, а требовать, — крикнул Смолин.
— Требовать! — красный, задыхаясь и глотая слова, закричал Ефим. — Заграждение нужно сделать… У нас все как-нибудь делается…
Он не закончил. В задних рядах началось смятение. Прямо в корпус верхом въехали ингуши. Потрясая в воздухе нагайками,
— Расходысь!.. Вон пошла!..
Толпа шарахнулась в сторону, кто-то крикнул:
— Глуши их!
Послышались удары нагайки, вой. Люди начали выбегать в ворота.
Остаток дня прииск молчал, не работал. Смолина и Сизова арестовали и увезли в Подгорное. Вслед за ними уехал и Скоробогатов, поручив прииск Телышкову и Хлопцову.
— А как же быть, Макар Яковлич, если рабочие не встанут на работу? — спросил Телышков.
— Встанут! — сердито крикнул Макар, — А не встанут, так скажите, что, мол, всех к расчету.
Но он это сказал неискренне. Он не знал, что предпринять, если рабочие откажутся от работы. В тревоге он уехал с прииска. Его только немного радовало одно: арест Смолина и Сизова.
— Они! Они тут мутили народ, записки подбрасывали!
Домой он приехал молчаливыи и мрачный.
XXII
Быстро шло время. Макар Скоробогатов, поглощенный делом, жил, словно не замечая жены и сына. Только теперь он заметил, что сын Григорий уже крепко стоит на ногах у стула и колотит серебряной ложкой по сиденью. Когда вошел в комнату Макар, мальчик смутился, перестал играть. Макар взял его на руки, ребенок, косясь на большого «дядю», скривил губы и взвыл.
Мать взяла Гришутку на руки.
— Что это ты такого медвежонка воспитываешь? Отца не знает.
— Потому и не знает, что тебя возле него никогда нет.
Макар, не сказав ни слова, ушел к себе, шумно закрыв дверь.
Под вечер в комнату вошел отец. Он был странно одет. На плечах висел рваный пиджачишко, голову прикрывала шапка с полуоторванным козырьком и ушами. Он был бос. Приотворив дверь, старик тихо, насмешливо спросил:
— Можно ли войти к вам?..
Макар впустил отца.
— Что это значит, тятенька?
— А то значит, что я к тебе пришел посоветоваться…
Макар сел в мягкое кресло. Ему казалось, что перед ним стоит не отец, а оборванец из обжорного ряда. Он решил серьезно поговорить со стариком.
— Ты скажи мне, что все это значит? С прииска ушел, дома ханжишь. Не живется тебе мирно.
— А как же быть, коли нечем жить?
— Кто тебе отказывает?.. Пожалуйста — ешь, пей, ничего не делай, отдыхай!
— Ой, нет!.. У тебя?!. Ублюдком?!. Нет! Ты вот своей принцессе скажи, чтобы она не избывала старика. Сядешь — неладно, пройдешь — неладно, скажешь — неладно. Босиком пришел, потому мне запрещено ходить по вашим горницам в сапогах.
— Не знаю, что тебе надо. Да и недосуг мне!
— Не
Яков не договорил. Округлив глаза, покраснел, рыкнул и шумно вышел.
На другой день он нашел растрепанную корзинку, надел опорки валенок и пошел по подоконью. Соседи удивленно расспрашивали:
— Яков Елизарыч, пошто это ты, а?..
Глаза его наливались слезами. Дрожащим голосом он отвечал:
— Не хочу… Лучше по миру пойду, а не покорюсь… Они богатые, а я бедный.
Другие смеялись:
— С жиру ты бесишься, Яша, ей-бо, пра!.. Да я бы на твоем месте теперь лежал на полатях да в потолок поплевывал.
— Не привык я чужой хлеб есть!
Дня два он слонялся по улице, где жил тесть Макара — Красильников, стараясь попасть ему на глаза.
«Уж только увижу Сидьку-самоварника, так его корзинкой по роже! Полетят — куда куски, куда милостыньки», — думал он, проходя мимо ворот с большой вывеской, на которой красовался большой пузатый самовар. Остановившись у палисадника, он громко запел:
— А, господи, исусе христе, сыне боже, помилуй нас. Милостинки, христа ра-а-ади!
— Что, добился, пес рыжий? — вдруг над самым его ухом крикнул сиплый женский голос.
Яков обернулся. Перед ним, пошатываясь, стояла Анисья — мать погибшего Ванюши. Она вызывающе, с улыбкой смотрела на него пьяными глазами:
— Хорош!
Якову захотелось крепко выругать Анисью… но брань застряла в горле.
Глядя исподлобья на бабу, он угрюмо спросил:
— Чего тебе?
— Да ничего! Чего теперь с тебя возьмешь? И было, да не могла взять, а теперь и подавно. Ты, поди, уж и забыл про меня?
Анисья говорила, будя в памяти Якова самое жуткое, что было в его жизни — историю с Ванюшкой.
— Ну, ладно! К чорту! Лучше было бы, если бы ты совсем подох, я бы тогда, может, и забылась, а то куда ни взглянешь — вы, сволочи, на каждом шагу мозолите глаза. — Анисья помолчала, подумала, почесала красный нос и потребовала: — Дай-ка мне на шкалик.
— Да нету с собой, — виновато проговорил Яков.
— А дома-то есть, видно?.. Дома есть, а по миру пошел куски собирать. Жадность-то в вас как крепко сидит! Деньги копите, а жрать в люди ходите!
Выругавшись откровенной бранью, Анисья зашагала вдоль улицы нетвердой поступью, метя землю подолом дырявой юбки, съехавшей набок.
Якова эта встреча сразу отрезвила. Он бросил выпрошенный под окнами хлеб собакам, а корзинку швырнул через высокий забор красильниковского сада.
Вечером к Скоробогатовым пришел тесть Макара — Сидор Красильников. В доме Макара он держался, как человек, необходимый в трудные минуты. Всегда он был в длинном сюртуке, лоснящемся от времени. Закинув за спину руку с большим красным платком и с табакеркой, он мягко ходил по ковру.