Лога

Бондин Алексей Петрович

Вскоре новое событие поразило Скоробогатова.

В обеденный перерыв рабочие часто собирались у Мелентьича Сереброва.

Они приходили посмотреть на Мелентьичевы выдумки. Им очень нравился «казачок Васька» — картонный солдатик. Пообедав и спрятав красный узелок с оставшимся хлебом, Смолин первый начинал:

— Ну, Мелентьич, давай, кажи Ваську, где он у тебя?

— Погоди, ребята, обедает! — отвечал Мелентьич, улыбаясь сухим добрым лицом. Потом, когда рабочих собиралось больше, он доставал своего «Ваську» из железной коробки,

чертил мелом круг на полу, а потом бросал в середину круга казачка с большими усами, в широкополом картузе, говоря: — «Будь проклятый, лежи, пока не запляшешь», а сам уходил «заговариваться».

Рабочие, улыбаясь, ждали Мелентьича, а тот, возвратившись, говорил:

— Трудно, ребята, — к Баландихе ходил заговариваться.

— Почему?

— Чтобы Васька плясал, нужно заговариваться у печки, которая три дня не топлена. Ну, а Баландиха как раз пирует, печку не топит.

Мелентьич садился в очерченном кругу на пол, расшарашив ноги. Потом, поставив казачка на ноги, которые беспомощно болтались, начинал:

— Спляши, Вася, не в угоду богу, а на потеху честному народу, чорту для повадки, нам с тобой для порядка!

С этими словами он принимался взмахивать прутом, постукивать им в пол. Казачок подпрыгивал, выламывал ноги, сосредоточенно смотря большими глазами и покачивая усами, похожими на загнутые собачьи хвостики.

Взрыв хохота заглушал незатейливые песенки Мелентьича, под которые плясал «казачок Васька».

Что Ивановна капусту секет, У Ивановны из-под носу текет, А Ивановна подтягивает — У Ивановны покапывает, Ай люли, ай люли!

Мелентьич без улыбки, точно выполняя какое-то серьезное дело, управлял казачком, искусно маскируя черную нитку, привязанную выше локтя.

Когда под руками не было нитки, он отвечал на просьбы рабочих, — показать «Ваську-казачка».

— Запировал у меня Васька!

Мелентьича любили за его добрый веселый нрав. Маленький, черненький, с умными, смеющимися добрым смехом глазами, он был особенного склада человек. Он умел находить во всех звуках музыку. Подвыпив, он настороженно прислушивался к пению бесконечной цепи ковшей:

— Во, слышишь, как напевает? Занятно!

Эти песни он слышал, когда на душе было грустно… а когда был он весел, — в шуме трансмиссий и в посвистывании ремней слышались ему веселящие, бодрые звуки.

Он передергивал плечами в такт ритмическому звяканью муфт и шестерен:

— Во, слышишь?.. Плясовая!..

Ноги его начинали выделывать замысловатые колена. Весь он зажигался и, подбоченясь, прохаживался. Рабочие расширяли круг:

— Славно!..

— Эх, дуй-те горой!

Легкий, он взлетал, кружась волчком, приседал, вскинув руки, падал на колени, ложился на живот, неуловимо быстро вскидывался, садился на

землю и полз по кругу, ударяя себя в грудь ладонями.

Слышался гул одобрений и смеха.

— Ай, Мелентьич!

— Здорово ездит!

— Ничего, на заднице не репу сеять — стерпит!

Сегодня Серебров был в приподнятом настроении.

С утра он возился с Ефимкой Сизовым, показывая ему, как должен работать хороший слесарь. Брал молоток и зубило и рубил железо, картинно взмахивая молотком. Бить по бойку зубила молотком Мелентьич умел виртуозно, — на маху перевертывал молоток, ударяя бойком, остряком и пластыо.

— Жаль только, что робить мы учимся не для себя, а для хозяина, — говорил он. — Вот сколько раз ударишь, столько копеек в пузо вобьешь хозяину.

Ефимка глядел умными глазами на Сереброва и улыбался. Он вырос, стал квадратным, крепким в плечах парнем.

— Я знаю про это, Иван Мелентьич, — отвечал он.

— Во, хорошо! А мы вот в ваши-то годы знали только своим мастерам за водкой в кабак бегать. Робить учились даром. Я, примерно, восемь месяцев отхлопал без копейки, а потом плату положили пятнадцать копеек в день. Капитал, а?..

И Мелентьич еще усерднее принялся обучать парня. Ефимка ему нравился. После обеда он рассказывал ему, как работает паровая машина…

Вдруг он беспокойно прислушался и вошел в корпус, где работали ковши:

— Погоди! Одна кронштейна пить запросила!

Ефимка видел, как Мелентьич взял лестницу, приставил ее к трансмиссии, полез с масленкой вверх… но тут у Ефима потемнело в глазах. Мелентьич выронил масленку, позеленев, судорожно схватился за брус и уперся. Бешено вращающийся вал наматывал на себя, сдирая с его тела засаленную блузу. Вот оголилась рука, треснула рубаха на спине, она крепче и крепче прикручивала его к валу. Ефим только расслышал:

— Ой!

Он бросился в машинную с криком:

— Останови!

Но было уже поздно. Мелентьич не мог осилить машину. Руки подломились, — его плотно притянуло к валу трансмиссии и закружило.

Ефимка закрыл ладонью глаза. Он не мог смотреть на растерзанное тело человека, который вот сейчас с ним так любовно беседовал. Ноги были оторваны, чашка черепа валялась поодаль, рядом с фуражкой. На брусе были видны пятна крови.

Забои опустели. В густо набитый рабочими корпус вошел бледный и испуганный Макар.

— Ну, разойдись, что встали? — грозно крикнул Телышков.

Но рабочие не трогались, они еще плотнее окружили ящик, куда сложили разорванное тело Мелентьича. Протискался Смолин. Он посмотрел на ящик, потом на Скоробогатова и, прожигая его взглядом, проговорил:

— Дела!

— Ну, расходись! — кричал Телышков, раздвигая круг.

— А ты, слюня, замолчь! — грозно сверкнув глазами, крикнул Семен на Телышкова. — Мы до тех пор не уйдем и не станем на работу, пока хозяин не даст ответа за него, пока он не даст полное пособие семье Мелентьича.