Лога
Шрифт:
— Я не шаромыжник, Федор Петрович!
— Знаем. А смывку там делал. Думаешь, мы не знаем?..
Скоробогатов вспомнил Ахезина. «Шепнул, холера!»— подумал он.
— Вот что. Заявку я тебе не дам на Кривой лог.
— А что?
— Ну, не даю, — значит, знаю почему… Приди завтра.
— Отдали, что ли, кому?
— Никому не отдали.
Яков крякнул тихонько и отошел. «Срывку, что ли ждет»? — подумал он и направился к Ахезину.
— Ну что? — спросил тот.
— Не дает, завтра,
— Э, стерва старая! Угости… даст… Ей-богу, даст… Чо те стоит — пустячки, — хитро посматривая на Скоробогатова, сказал Ахезин.
— Угостилок-то нету, Исаия Иваныч, — почесывая в затылке, проговорил Яков, ощупывая в кармане сверток с серьгами и с кольцом. — Пронесло, как в провальную дыру. Ты ведь знаешь меня?
— Как не знаю, знаю.
— А ты похлопочи. По старой дружбе… не все ведь это будет!
— Похлопотать, говоришь? Х-хе…
— Ну!..
Исаия, почесывая волосатую щеку, глядел на смотрителя, прищурив один глазок, и что-то соображал.
— Не все ведь это будет, — тихо уговаривал Скоробогатов Ахезина. — Сочтемся когда-нибудь!
— Ну, ладно коли… Посмотрим!
— Я хоша и так согласен, что первый смывок пополам.
Ахезин, закручивая бороду в шильце, засмеялся смехом козлика:
— Х-е-е-е… На посуле-то вы, как на стуле. Ну, ладно, приходи завтра, заверни. А куда тебе, в устье или в вершину?
Яков растерялся. «Как бы не прогадать!»
— Весь-то ложок не отдадут, деляночку только, — сказал Ахезин.
— Ну… ну, на то место, где я сполосок делал.
— Ладно…
Вечером Яков зашел к Сурикову. Избушка его стояла поодаль от остальных строений. На обширной усадьбе с переломанным жердьем изгороди она стояла одиноко, без надворных построек, не похожая на другие, обросшие сараями, крытыми дворами, банями, хлевушками. Никита был незапасливый человек. Он сжег все постройки и теперь допиливал на дрова остатки гнилой стены, которая когда-то отгораживала двор от огорода. Ворот тоже не было. Они давно сгорели в печи. Единственным пристроем к кособокой избушке Никиты были сенцы с небольшой лесенкой.
На крыльце Якова встретила Суричиха.
— Уж не обессудь, Яков Елизарыч. Не запнись у нас, проходи в избу-то.
— Дома Микита-то?..
— А куда он, к чомору денется? Сидит за столом — думает. Вчера налопался где-то, с похмелья капусту жрет.
Яков пролез в низкие двери. Никита сидел за столом у порожней чашки, навалившись локтями на стол и положив на ладони темнорусую голову.
— Здорово, хозяева! — перекрестившись в темный угол, проговорил Яков. — Чего поделываешь?..
— А так, ничего!
— А я к тебе.
— Садись давай, гостем будешь.
В избе было темно. В угол прижалась деревянная кровать, заваленная каким-то тряпьем и грязными
— Туба, стерва, — пристрожил Никита. — Хватилась после время брехать… Пшол!.. Мурза!.. Туба!
Собака, ворча, поджала пушистый хвост и залезла под кровать.
— Як тебе за делом ведь пришел, Никита.
— Знаю. Сказывала Дарья!
— Ну, так, как ты думаешь?
— А кто ее знает? Она все блекочет языком-то, носится со своим счастьем. Так это все, бабьи сказки.
— А может, и того?..
— Ну!..
Никите, очевидно, говорить было неохота. Положив подбородок на ладонь, он задумчиво покусывал ногти.
— А я уж заявку сделал. Завтра фитанцию получу, — сообщил Яков.
— Валяй.
— А ты?
— Я?.. А кто ее знает? Можно… Може, и фартнет? Давай. Далеко ли?
— По Кривому логу!
— Знаю. Робил там одинова, от казны разведку делали. Есть знаки. Хотели тут в одном месте шахту ударить, да что-то не стали.
— Ты говоришь, есть?..
— А кто ее знает?.. Были будто, в одном месте больно баско показалось. Оставили. Капитал, говорят, надо — вода… О ту пору на Полденку казна-то поперла, а это место оставили… Баское место. Сколь поденщину-то дашь?..
— А я думал на паях.
— На паях?.. — удивился Никита. — Хы… Чо, я Дарью, что ли, в пай вложу али Мурзу?.. Все мое именье тут.
Вошла Дарья и настороженно прислушалась к разговору.
— Я тебе говорю, что тут на счастки надо, — сказала она.
— А ну тебя, с твоими счастками.
Перейдя к кровати, Никита раскидал тряпье, улегся и, задрав белые босые ноги на стену, стал завертывать цы-гарку. Мурза проворно вскочила и улеглась у него под ногами.
— Ну, так ладно, коли. Значит, ты не согласен на паях? — спросил Яков.
— Не, на поденщину. Сколь положишь, поедем… Заезжай!..
— Ладно.
«Это хорошо, что он отказался робить на паях, — радовался Яков, — буду хозяином! Все-таки лучше, как один-то, а то вдруг, подвезет. Тут делись. Только работник-то уж больно не того… Ненадежный».
Через несколько дней Яков и Никита собрались на Кривой лог. Никита не хотел брать с собой змеиный выползок, но Дарья все-таки ухитрилась — зашила его в полу ватного пиджака. А Яков завязал «сорочку» в тряпицу, прицепил узелок на гайтан ко кресту. Истово крестясь в угол на иконы, он помолился.
— Ну, так простите, благословите, — сказал он на прощанье.
Полинарья удивилась. Такого чинного и смиренного отъезда на рудник никогда не бывало!
Никита уже поджидал его под окном на завалине.