Шрифт:
Tribute to Roger Zelazny
Сегодня опять никто не пришел. Лодочник вздохнул, докурил трубку и встал с чурбачка. Для вечерних посиделок он всегда выносил к берегу чурбачок, ставил под ивой, садился, закуривал и смотрел на воду. Табак он выращивал сам, в огороде, за грядкой укропа и двумя кустами красной смородины. Он много чего делал сам, потому что помощников здесь не водилось. Только он - и те, кого требовалось перевезти на другой берег.
С недавних пор
«С давних, - поправился лодочник.
– С давних, приятель. Никому больше не надо плыть через твою дурацкую реку. Мир изменился. Никто не приходит, а ты ждешь, как дурак. Готов поклясться, ты и завтра явишься сюда - ждать. Сотня дел по дому, тысяча забот по хозяйству, а ты, выкроив по минутке от каждого часа, станешь бегать к реке, как мальчишка, и глазеть по сторонам, сопя от огорчения. Ага, так и будет, и никак иначе».
Тонкие ветви ивы купались в черной воде. В бочаге плеснула рыба. Луна, белесая, как рыбий пузырь, качалась в смутном небе. Вдали, за рекой, выла собака. Отражаясь от луны, вой дробился, расслаивался, летел над коврами маков и диких лилий. Казалось, воет не один пес, а по меньшей мере три.
– Хватит, дурачок, - шепнул лодочник, словно несчастный зверь мог его услышать.
– Хватит. Не трави душу. Ну, луна, понимаю. А их все равно нет, хоть вой, хоть рвись с цепи…
Он знал, что на той стороне реки тоже никого нет. Несколько раз он садился в лодку - без пассажиров, хотя это было противоестественно!
– и плыл на другой берег. Оставив лодку на песчаной косе, он шел и шел, углубляясь в дикие, безлюдные земли. Крепкие, хотя и непривычные к долгой ходьбе ноги меряли пространство. Зоркие, несмотря на возраст, глаза шарили вокруг, слезясь от надежды. По дороге он волновался, что лодку могут украсть.
Иногда он кричал:
– Э-эй! Эге-ге-гей!
Ему не отвечало даже эхо. Здесь не было эха, хоть в бубен стучи. Время лодочник рассчитывал так, чтобы успеть вернуться к вечеру, переплыть обратно и ночевать в хижине, а не под открытым небом. Иногда по пути домой он думал, что стоило бы хорошенько запастись провизией - и уйти в поход дней на пять или на неделю. А вдруг там, за рекой, кто-то остался? Затаился в пещере, укрылся в лесу, спрятался за скалой и боится выглянуть… Не все так общительны, как некий брошенный на произвол судьбы лодочник.
В конце концов, если они перестали являться на этот берег, то им совершенно необязательно исчезать сразу по обе стороны реки! Надо взять сыра, и лепешек, и курева, и воды в бурдюке, набрав ее из родника, потому что из реки пить нельзя, и пойти куда-нибудь, куда угодно. Может быть, даже туда, откуда они приходили раньше. Найти их, спросить, почему столько времени никого нет…
Ясное дело, он тешил себя иллюзиями, но есть ситуации, в которых тебе остаются лишь иллюзии. Он знал, что не уйдет ни на пять дней, ни тем более на неделю. Он не мог так долго оставлять лодку без присмотра.
Взяв чурбачок
– Они ушли, и я не понимаю - куда. Они забыли дорогу к реке, и я не знаю - почему. Это началось давно, но я не помню - когда именно. Что мне осталось? Лодка, река и славный табачок. Пожалуй, немало. Я знаю многих, кто с удовольствием поменялся бы со мной местами».
Раньше, везя пассажиров через реку, он иногда в шутку спрашивал: не хочет ли кто-то поменяться с ним местами? Желающие, как ни странно, встречались редко. Но кое-кто соглашался. Если сосчитать всех, давших согласие, выйдет вполне пристойная компания.
Многие - это немногие, умноженные на время.
Лодочник улыбнулся, вспоминая, как предлагал хитрецам сесть на весла. Лодка через минуту начинала вертеться, вода хлюпала через борт. Хитрецы тщетно орудовали веслами, бранясь и всхлипывая, остальные пассажиры вопили от страха… Когда он наконец возвращался на законное место, его благодарили. Крохотный мир лодки на мгновение забывал, где они, кто они и куда плывут. Оставалась лишь шутка, и глупость, и страх, и спасение.
Вполне достаточно.
Высаживаясь, каждый давал ему монетку. Возвращаясь домой, отдыхать или за новой партией желающих переправиться, он останавливал пустую лодку на середине реки и бросал монетки в воду: одну за другой. Какой-то пассажир, грустный человек с влажными глазами навыкате, задержавшись на переправе, потому что в тот день пришло много народу, сказал ему:
– Так делают, чтобы вернуться. Куда хотите вернуться вы, лодочник?
– Я хочу вернуться на свою реку, - ответил он. Грустный пассажир удивился:
– Неужели? Разве вы когда-нибудь покидали эти места?
– Нет, - ответил он.
– Никогда. А разве для того, чтобы хотеть вернуться, непременно надо сперва уйти?
– Вы философ, - засмеялся грустный пассажир. Смех у него был под стать облику: тихий и невеселый.
– Тогда сделайте одолжение, киньте монетку и за меня. Я тоже хочу однажды вернуться. Февральский снег, рыхлый и ноздреватый, вкус свежего хлеба… Крики галок над колокольней. Да, я очень хочу вернуться. Я бы кинул сам, но свою монетку я только что отдал вам.
Лодочник, извиняясь, развел руками:
– Ничего не получится. Простите, если обидел, но я не умею лгать. Такие, как вы, не возвращаются. Зачем зря тратить монету?
«Зачем зря тратить желание?» - хотел добавить он, но промолчал. Монетка что, ерунда - бульк и нету, а хорошее желание всегда пригодится. Даже на той стороне, где маки и лилии.
– А такие, как вы, не уезжают, - подвел итог грустный.
– Ладно, я пойду. Удачи!
На середине реки лодочник все-таки кинул в воду монетку за этого пассажира. На всякий случай. Монетка, конечно же, пропала даром. Впрочем, остальные монеты утонули со смыслом вряд ли большим, а значит, беспокоиться было не о чем.