ЛИТЕРАТУРНЫЙ АГЕНТ
Шрифт:
Не веря счастью, Петя долго не решался брать ее в руки, а только дивился и дивился на фиолетовую надпись авторучкой, шедшую по бумажной полоске — «тысяча рублей».
«Нет, все—таки есть справедливость на свете, — подумал Кефиров, прижимая пачку к впалой груди. — Еще посмотрим, кто из нас графоман».
Когда эйфория схлынула, душой овладели недобрые предчувствия.
Странный, однако, гражданин: боевик на шестьдесят семь страниц взять не захотел, а шесть страничек — сразу в карман. Конечно, за боевик он должен был не тысячу, а десять заплатить, жмот. Наверное, с деньгами у него напряженка. С другой стороны, кто бы стал возражать, если бы он дал за боевик ту же тысячу? Только не Петя. Вон в многотиражке
Петя, подкошенный неожиданным богатством, рухнул на раскладушку.
Сначала долг Пиф—Пафнутьичу нужно отдать, совсем старик разуверился, потом отстегнуть Чумовому на пузырек или даже два, Любку в ресторан сводить обязательно, давно обещал. Ох, и житуха настает!
Деньги кончились через три месяца.
За этот срок Кефиров расплатился с долгами, маленько обставился (заменил раскладушку на диванчик), купил книжную полку в комиссионке, месяц не вылазил с Любкой из привокзального ресторана, наделал новых долгов и ничего не написал.
Следующие полгода он провел в ожидании, что где—нибудь в центральных изданиях типа «Знание — сила» или «Техника — молодежи» всплывет его рассказ о маленьком человеке. Для этого каждый вторник он после работы заходил в районную библиотеку и просматривал новые поступления периодики.
Рассказа не было.
Потом Кефиров спрятался от суровой действительности в длительном запое, как улитка в раковине. Ему объявили три выговора подряд и уволили по статье.
Очнувшись после очередного ночного кошмара с розовыми лошадками, пятнистыми вампирами и зелененькими человечками, оседлавшими сервиз местного фаянсового заводика, Петя ощутил всеми фибрами, что наружу рвется идея. Идея была кристально чиста и возвышенна. Идея требовала немедленного воплощения на бумаге. Ничего другого Кефирову не оставалось, кроме ее реализации. Он слез с диванчика, опохмелился водопроводной водой, сел за стол и без перерыва отбарабанил на машинке с десяток страниц. Новое произведение вымотало его без остатка, но он ощущал на щеке пылающий поцелуй музы.
Рассказ был нисколько не хуже того, оцененного в тысячу рублей. А может быть, и лучше.
На следующий вечер в дверь постучали.
Петя нисколько не удивился, когда в комнату вошел его литагент. На нем были тот же плащ и неизменная шляпа. И то и другое смотрелось так, словно их купили только вчера.
— Как дела, молодой человек? — произнес он, следуя мусульманской привычке не снимать головной убор в помещении.
— С работы выгнали, — признался Петя. — Вчера новый рассказ написал.
— Знаю, — заявил литагент, но к чему это относилось, не пояснил: к тому, что Кефиров — безработный, или к тому, что Петя новый рассказ написал.
— Я знаю, — сказал Петя, — что вы знаете. Очень странно. Меня всегда отфутболивали из редакций, а как только в прошлый раз написал действительно стоящую вещь, вы явились на следующий день.
— Долго до вашего городка добираться, — литагент улыбнулся краешком тонкогубого рта. В его улыбке таилось что—то не наше, зловещее.
— Вот именно, долго! — разозлился Кефиров и впал в несвойственный себе пафос. — Небось, из—за океана на «боинге» припорхали, господин агент. Так не выйдет ничего, не выгорит, это я говорю вам, цэрэушник недорезанный. Я долго прикидывал, что к чему, газеты и журналы листал — нигде не всплыло, и тут наступил, как это у вас, профессионалов, называется, момент истины: заплатили рублями, а сами небось себе в карман гребете валюту лопатой. Не выйдет, господин хороший! Так что вот: или гоните гонорар долларами, или милости прошу!
Литагент не возмутился. Не испугался. И глазом не моргнул. Спокойно сказал:
— Во—первых, валюты у меня нет, только рубли. Во—вторых, я мог
К чести Кефирова надо заметить, что он не остолбенел и не потерял дара речи. Он был писателем—фантастом и придерживался расхожих взглядов Джордано Бруно о множественности разумной жизни во Вселенной, в отличие от обскурантствующих церковников и примкнувшего к ним Шкловского. Петя с малолетства беззаветно верил в Контакт, хотя к адептам летающих тарелок относился с прохладцей. Он безоговорочно поверил словам пришельца в шляпе. Было в нем что—то такое, неземное. Хотя бы невежливая манера не снимать головной убор в помещении, где постоянно поддерживалась приемлемая для жизни температура.
— Зачем вашему конгломерату мой рассказ? — выпалил он. — Я прекрасно осознаю тот факт (с пришельцами надлежало изъясняться строго официально), что написаны и опубликованы сотни, тысячи фантастических произведений. Достаточно заглянуть в библиотеку и выбрать на любой вкус.
Пришелец поднял перст.
«Все—таки гуманоид, — отметил про себя Кефиров с умилением, — а ведь могли и какого—нибудь жуткоглазого монстра прислать».
— Не скажите, уважаемый Петр Аполлинарьевич. Если сравнивать нашу и земную цивилизации, то это все равно что слон и моська или, например, египетская пирамида и песчинка. Ну—ну, не обижайтесь за Землю. Как раса, мы начали развиваться на пять или шесть миллиардов земных лет раньше и достигли таких высот технологии, экологии и клафтинарности… простите великодушно за незнакомый термин, что пропасть, разделяющую наши интеллекты, земляне смогут преодолеть лишь за соответствующий промежуток времени. Я имею в виду промежуток в пять или шесть миллиардов оборотов вашей планеты вокруг вашего же светила. Хотя… кто знает, может, и быстрее…
Пришелец почесал ногтем переносицу.
Последнее замечание гуманоида вселило кое—какой оптимизм в Кефирова.
«Ничего, — подумал он, — догоним вас и перегоним, вот только до клафтинарности додумаемся и тогда держись, конгломерат Джейти».
— …Но в силу универсального закона компенсации, — продолжил представитель конгломерата, — мы лишились способности фантазировать. Мы можем cделать все, но не можем выдумать того, чему нет аналогий в реальности. Вы же, земляне, не можете практически ничего, но зато обладаете способностью вообразить все: чего нет и чего никогда не было. И в этом ваше превосходство.
Он вынул из кармана плаща платок и вытер лоб.
— Не верю! — театрально заявил Кефиров. — Как это уметь все, но не уметь придумывать?
Пришелец плавно взмыл вместе с табуретом примерно на метр от пола и торжественно растаял в воздухе. Через две или три секунды снова возник и так же плавно совершил мягкую посадку. Опять же на табурете.
В руке у него была зажата какая—то штуковина василькового цвета. Она напоминала проволочный ершик для чистки раковин и звенела как тысяча бронзовых колокольчиков, хотя никакого сквозняка Петя в квартире не держал. Кроме того, она распространяла дивный аромат, который хотелось вдохнуть полной грудью и долго—долго оттуда не выпускать.