Листопад
Шрифт:
– Баловался когда-то, - с оттенком грусти отозвался Буравлев.
– Много покрушил их за свою жизнь. Теперь жалеть стал. Видать, Андрюха, старею. Да и что говорить. Полсотни отстукало, а теперь и до конца недалеко.
Дымарев шершавой ладонью потер широкий, квадратный лоб.
– Проскочило наше времечко, Серега, - в тон ответил он.
– И не на вороных, а на космическом корабле. Не заметили, как и молодость прошла. А была ли она у нас? То война, будь она трижды проклята. Потом другие заботы навалились. Одно радует: все же не зря
– Верно, добились, - согласился Буравлев.
– А чего стоило?! Только человек может вынести это на своих плечах.
– Просто так, Серега, ничего не дается. Во всяком деле попотеть надо. Чирий и тот даром не вскакивает, а сначала простыть треба... Анекдот...
Буравлев задумался. Притих и Дымарев. В кабинете стало тоскливо.
Вошла Наташа:
– Проходите в столовую. Все готово.
Дымарев дернул рысьими бровями, поднялся.
– От приглашения никогда не отказываюсь, - пошутил он.
– Живу по дедовскому правилу: дают - беру, а не дают - тоже не обижаюсь...
Буравлев похлопал по коленке ладонью и продолжил начатый разговор:
– Люди вроде искали покоя. А мы? Как что - в драчку.
– Зато веселье-то какое!.. О скуке все давно забыли.
Дымарев, усевшись за стол, быстрым взглядом окинул яства и, увидев между тарелками бутылку коньяку, произнес:
– Ого!.. Да вы, вижу, не из простых. Мы тут привыкли к "сучку".
– Плохо хлеб растите, не хватает на хмельное. Вот и поим вас своим изделием. Так что и вы перед нами в долгу.
– С хлебом у нас и правда худо. Сколько лет относились к земле, словно мачеха к нелюбимой падчерице. Рожь сеяли по ржи. Картошка сажалась на одном и том же поле. Зябь как поднимали?!
– Вы же на земле живете, с кого спрос, разве не с вас?
– разливая по рюмкам коньяк, спросил Буравлев.
– Хозяева называетесь...
Дымарев взял рюмку, поднес ее к лампе. Прозрачная жидкость отливала золотистым цветом.
– Когда-то его пили только князья да разные там графы, - раздумчиво произнес он.
– А теперь вот мужик пьет. Анекдот... А что? Время, стало быть, другое.
Дымарев, волнуясь, усердно жевал крупно нарезанные куски сала с квашеной капустой. Рысьи брови его дергались, будто он на кого-то сердился.
– Острый, черт! Как бритва... И поди ты, терпели его князья, пили? Анекдот...
– Как же думаете пребывать дальше?
– взгляд Буравлева испытующе уставился на гостя.
– Сама-то земля не подобреет.
– Знаем. Толку что?.. Нет у нас ни торфяников, ни прудов, чтобы вычерпать да вывезти на поля. Ходили к вашему Маковееву, просили разрешения на очистку какого-нибудь болота поближе. Отказал. Говорит, осушать будет и обсаживать деревьями.
– Ты вот что, -
– Сходи к дорожникам и попроси у них экскаватор. Если дадут, гони тогда его к Черному озеру. На вывозку перегноя брось весь транспорт. До весны еще многое можно сделать. Дошло?
Дымарев недоверчиво посмотрел на друга.
– А как же Маковеев?
– в голосе его прозвучала тревога.
– На этот раз постараемся обойтись без него. Семь бед - один ответ. Зато озеро приведем в порядок. И тебе поможем. По рукам, Андрюха! Только не зевай!..
– Так быстро договорились. Правду говорят, не имей сто рублей, а имей одного такого друга, Сергей...
– Ну уж ладно...
2
Лесничество Дымарев покидал поздно. Ночь набирала силу, дышала пронизывающе морозом. Звезды были крупными и яркими, словно натерли их жестким сыпучим снегом. За верхушками деревьев пряталась золотистая круглая луна. Похожа она была на большую птицу с подвернутой под крыло головой.
– Крепко припекает цыганское солнце, - кивнув на луну, заметил Буравлев. Он отвязал вожжи, бросил их Дымареву, а сам уселся в задке.
– Провожу тебя до повертки.
Продрогшая лошадь взяла с места в карьер. Дорога была накатанной, тускло поблескивала при лунном освещении. Сани вроде бы и не прикасались к ней, а будто мчались по воздуху. Поселок остался позади. Буравлев потер варежкой щеки, поплотнее запахнул полушубок.
– Аж за сердце берет, - пожаловался он.
– Помню, такая же холодюка была в первый год войны. Мы тогда только что освободили Калугу. Отдохнуть бы, а тут фриц снова пошел в наступление. Прижали мы их к земле у Яченки подняться не даем. Наутро глянули, а они все, как один, в ледышку превратились.
Дымареву не терпелось кое-что выведать у друга. Он украдкой покосился на сидящего позади Буравлева и как бы случайно спросил:
– Скажи, Серега, трудно без жены?
– Да ничего особого. Живу. Да и не один я. Видел - дочка у меня...
Сани, ударившись о край колеи, накренились. Буравлев не удержался вместе с подстилкой вылетел в сугроб. Лошадь подхватила и понесла под гору, к белеющей за кустами Оке.
– Держи правей, Андрюха! В полынью угодишь!
– кричал Буравлев.
Сани выкатились на заснеженное русло реки. Дымарев стоял в санях и махал шапкой.
– Езжай! Я уж пойду, - и Буравлев тоже помахал ему рукавицей.
Домой возвращался тропинкой, через Красный бор. По ней рукой было подать до лесничества. Из головы Буравлева не выходила Катя. Так Андрей и не сказал о ней ни слова... Живут. Детей нарожали... Вот она, любовь-то... Занозой сидит в его сердце...
Буравлев не заметил, как вышел к усадьбе егеря, и хотел было взять в сторону, когда распахнулась калитка и навстречу ему шагнула невысокая женщина в овчинной шубе. За спиной горбился набитый мешок. По тому, как торопилась она, можно было судить, что груз не отягощая плеч.