Лист Мёбиуса
Шрифт:
Как-то раз, сидя дома, он читал о Роберте Шумане. В книге говорилось, что композитор и его жена Клара по пути в Петербург остановились в Тарту и, само собой разумеется, дали концерт, а в этот самый момент — бывают же совпадения! — по радио стали передавать фортепьянную пьесу «Карнавал» и Пент, бывший разводитель растворов и будущий муж в разводе, возьми да брякни: мол, гениальный автор этой живописной романтической миниатюры к его великому удовольствию «экс-тартусец Шуман»… Дверь тотчас хлопнула, по квартире пронесся грохот, словно ударили в литавры. А немного погодя Пент направился к холодильнику, потому что в этот вечер рассчитывать на семейный ужин не приходилось.
Ну, над подобными
Короче говоря, Пент и Стелла любили свой народ и свой край совсем по-разному, на взгляд Пента, Стелла склонялась к идеализации простых, естественных вещей.
Обычно такая разность взглядов еще не доводит семью до разрыва. Пент усвоил манеру поведения одного вида пауков: приближаясь к паучихе с определенными намерениями, паук прихватывает с собой подарок — обыкновенную муху. Когда же подарка нет, паучиха сжирает партнера после копуляции. И упрекнуть мы ее не можем: если перед яйцекладкой она не запасется животным белком, то и все предшествующее не имеет смысла.
Конечно, мух Стелла не жаловала, но букетик голубых перелесок, или пластинка с потрясающими записями мужского хора, или какая-нибудь безделушка из магазина народных промыслов «Уку» оказывали точно такое же действие. И приносить их нужно было не всегда, а время от времени, что не составляло труда. А эффект был большой. Стелла вновь становилась той самой трясогузочкой, на которую приятно посмотреть.
Вообще они подходили друг другу, но все-таки полной гармонии, увы, не возникло. Для обоих внесемейные занятия оставались личным делом, как и связанные с ними радости и горести, которыми они не делились, потому что инстинктивно понимали, что тут сразу же возникнут разногласия.
Впрочем, Стелла не отказалась окончательно от своих планов «обратить» Пента. Однажды, надо полагать в воспитательных целях, она привела в гости своего «духовного отца», человека по имени Лембит Нооркууск, который скорее мог быть ее братом (кстати, братом не намного ее старшим). Визит был столь значительным событием, что умолчать о нем никак нельзя.
Лембит — щуплый человечек, без вершка среднего роста, несколько смахивающий на альбиноса. Во всяком случае физически ни малейших ассоциаций с легендарным вождем эстов Лембиту. Тщедушный белесый мужичишка, серые глазки без всякого проблеска народности-театральности, маленькие, но совсем не нежные руки, и миниатюрные ножки, которые он сидя держал носками внутрь.
Стелла заварила для Лембита малинового чая, кофе он якобы не пил. После обычного обмена любезностями Стелла пошла в кухню взглянуть на коржи для пирожного. Лембит тут же встал, покружил по комнате и бросил взгляд на мои книжные полки. (Мне почудилось, будто Стелла, выходя из комнаты, задержалась в дверях и показала на них глазами.)
Чего только не было на моих полках, но Лембит Нооркууск сразу же обнаружил те из них, на которых стояли, как я считал, самые ценные книги. Ибо они того заслуживали. Несмотря на свои демократические взгляды и антипатию ко всякого рода разграничениям и классификациям — что уж тут говорить о явлениях типа индийской кастовой системы, — в области литературы химик был некоторым образом расист: терпеть не мог, когда так называемая расхожая беллетристика теснила шедевры (особенно его раздражало, когда в заголовках встречались похожие слова — не следует допускать, чтобы «Харчевня королевы Гусиные лапы» Анатоля Франса соседствовала с прекрасной книгой Оскара Крууса «Женщина с гусиным
— Франс, Достоевский, Томас и Генрих Манн, Сол Беллоу, Джон Апдайк, Герман Гессе… — перечислял Лембит вполголоса не без тревожных ноток. — Известные писатели. Я их читал, правда, больше в юности…
— А теперь они потеряли для вас свою прелесть? — поинтересовался я — меня задело это его «в юношестве». Да и сомнительно, чтобы он читал в юношестве Беллоу или Апдайка. — Каких же авторов вы предпочитаете ныне? — спросил я.
— Нет-нет, своей прелести они не потеряли, однако прелесть для меня уже не главное, — очень мягко, почти подобострастно произнес Лембит Нооркууск, однако сквозь елей проглядывало некоторое превосходство избранника. Такое превосходство химик Пент иной раз наблюдал у верующих и оно всегда его раздражало. Это тяжкий, опасный грех, говорил Иисус Христос, когда себя считают лучше других. Даже в том случае, если ты этически выше многих. Гордыня один из семи смертных грехов, а в классическом перечне даже первый.
Тут вернулась Стелла со свежевыпеченными пирожными; я очень люблю крыжовенные пирожные.
— Сейчас меня интересует нечто большее, — Лембит и Стелла обменялись взглядами, — героическая, многотрудная история нашей маленькой родины, ее памятники и прекрасная природа.
Пент признал эти интересы заслуживающими уважения, умолчав о том, что едва ли на нашем земном шаре (еще дедушка в одном из своих заданий заставил опоясать его канатом) найдется хоть один народ, который не утверждал бы то же самое о своей истории и природе своего края… Пенту очень хотелось знать, в чем его гость, которого очевидно настроили провести здесь духовную профилактику, упрекает поименованных выше великих писателей.
— Ну например, Франса? — будто с ножом к горлу пристал Пент.
Лембит отломил маленький кусочек пирожного, отведал и, переведя взгляд на Стеллу, произнес тихо, но суггестивно, как бы с внушением:
— Они вам прекрасно удались, Стелла. Я не знал, что при всем разнообразии увлечений у вас еще хватает времени и любви к кухне. — Химик удивился тому, что они на «вы». И с не меньшим удивлением заметил, как Стелла, выслушав комплимент, залилась краской. Затем Лембит повернулся к Пенту:
— Да, Франс… Видите ли, он и еще аббат, кажется, Куаньяр… глубоко понимают людей с их грехами, но при этом для них нет ничего святого… И можете ли вы сказать, как они нас собственно… — Он запнулся, подыскивая нужное слово, но Стелла его опередила:
— … окрыляют?
— Именно! Благодарю вас, Стелла! Да, я по крайности не понимаю, к чему они нас призывают, чем воодушевляют. И вообще мне кажется, значение Франса преувеличили. Сейчас его звезда померкла… — Он все-таки не сказал «к счастью, померкла».
— Ну, в конце концов и Солнце померкнет, — смущенно возразил Пент. Больше всего его задевала менторская самоуверенность полуальбиноса, его спокойная внутренняя уверенность в том, что он всегда и непременно прав.
— Анатоль Франс не Солнце, — улыбнулся Лембит. — Разве что Луна. Он сам не светит. Франс черпает свои темы из архивов и из книг, а не из жизни. — Он снова отломил кусочек пирожного и с довольным видом принялся жевать мелкими белыми беспорочными зубками. Стелла следила за ним, затаив дыхание.