Линкор «Шарнхорст»
Шрифт:
Этот приказ выглядел странным. Считалось, что конвой находится на северо-западе, однако приказ отправлял эсминцы на северо-восток, в исходную точку.
«Невозможно понять, что имеет в виду главнокомандующий. Вероятно, он располагает какой-то информацией о фактическом положении конвоя, которая нам неизвестна»,
— записал Иоханесон.
Корветен-капитан, командир Z-30 Карл Лампе, рискнул высказать такое предположение:
«Намерения Бея, если судить по приказу, неясны. Возможно, он хочет, чтобы эсминцы подошли к нему поближе, а затем нанести по конвою комбинированный удар, что предусматривалось по оперативному приказу».
Время
«Сегодня необычно темно, даже для этих широт и этого времени года. [Мои] надежды на улучшение погоды не оправдались. Однако корабль идет более устойчиво. Молодые матросы опять почувствовали интерес к жизни».
Вице-адмирал Роберт Барнетт находился на некотором удалении от немецких эсминцев к северу, и у него тоже были неприятности. Когда «Шарнхорст» повернул сначала на восток, а потом на север, Барнетт был в недоумении. Что делать — то ли преследовать линкор, то ли прикрывать конвой. После некоторого раздумья он избрал последнее. Он прекратил преследование и приказал флотилии держать курс на северо-запад, и в 10.20 с радарных экранов крейсера метка «Шарнхорста» исчезла. То, что он сделал, с точки зрения Королевских ВМС было первостатейным грехом и нарушением приказов — он самовольно отказался от верной возможности вступить в контакт с противником. Отстаивая свою позицию, Барнетт говорил потом, что с учетом тогдашних погодных условий скорость «Шарнхорста» на 4–6 узлов превышала скорость крейсеров (30 узлов против 24).
«Я не сомневался, что он попробует обойти конвой с северо-запада и из-за снижения скорости, обусловленного тяжелыми погодными условиями, я решил вернуться на прежнюю позицию — между линкором и конвоем».
В 10.35 Барнетт сигнализировал флагману:
«ПОТЕРЯЛ КОНТАКТ С ВРАГОМ. ОН ИДЕТ КУРСОМ НА СЕВЕР. ПРИКРЫВАЮ КОНВОЙ».
Фрейзер находился значительно западнее, он прекрасно понимал — наступает решающий момент! «Дюк оф Йорк» и Соединение-2 были слишком далеко, чтобы успеть вмешаться. Теперь могло случиться все что угодно. Не скрывая тревоги, в 10.58 Фрейзер дал радиограмму:
«ЕСЛИ КОНТАКТ НЕ БУДЕТ ВОССТАНОВЛЕН, Я ВРАЖЕСКИЙ КОРАБЛЬ НЕ НАЙДУ».
Для вице-адмирала Барнетта пути назад не было. Контакт с конвоем он установил, но тоже находился в кризисной ситуации. Уже был двенадцатый час пополудни. Крейсера шли зигзагообразным курсом на дистанции от 8 до 10 миль впереди торговых судов, следовавших под прикрытием из четырех эсминцев — «Маскетир», «Матчлесс», «Вираго» и «Оппорчун».
Капитан Фредерик Пархэм, командир флагманского корабля и друг Барнетта, находился в центре событий:
«Приняв решение держаться с конвоем, он пригласил меня к себе — в штурманскую рубку, находившуюся под капитанским мостиком. Он все время сам занимался прокладкой курса, и я не знаю, поднимался ли он вообще на мостик. Впрочем, с мостика все равно ничего не было видно из-за кромешной темноты… Я вошел в штурманскую рубку, и он велел всем выйти.
Он спросил: „Фредди, я правильно поступил?“ Я ответил: „Абсолютно уверен, что да“.
Бедный старина Боб, он вообще был очень эмоционален, так что чуть не заплакал. Мне удалось кое-как успокоить его. Впоследствии принятое им решение оказалось совершенно правильным, потому что „Шарнхорст“ опять развернулся, чтобы искать конвой, и вышел прямо на нас».
Медленно текли минуты. На борту линкора «Дюк оф Йорк» царило уныние. Шахматная партия, призом за выигрыш в которой был конвой, переходила в эндшпиль. Конвой был обнаружен, и «Шарнхорст» вышел в море. Ловушка почти захлопнулась, но в последний момент линкор словно почувствовал опасность. И теперь его потеряли из вида! Опять Фрейзер был на грани нервного срыва. Он принял решение, которое вполне могло иметь катастрофические последствия: сбавил скорость до 18 узлов и развернул Соединение-2 в обратную сторону. Если «Шарнхорст» решит прорываться на запад, в северную Атлантику, то Фрейзер окажется южнее, на параллельном курсе. Однако с каждой минутой расстояние между ним и конвоем увеличивалось.
В это время тревожные новости дошли до немецких адмиралов в Северной Норвегии и в Киле. Еще до вынужденной отмены разведывательных полетов в день Рождества Люфтваффе сообщало, что никаких вражеских сил прикрытия в радиусе 80 миль вокруг конвоя обнаружено не было. Это было меньше 300 километров, на которых настаивал Петерс, но все равно лучше, чем ничего. Пеленгационные станции, расположенные в Киркенесе, в Немецкой бухте и в Хьёрринге (Дания), начали сообщать о том, что в Баренцевом море зафиксирован интенсивный радиообмен в высокочастотном диапазоне. Соединение, зашифрованное как JLP, поддерживало непрерывный контакт с другим неизвестным соединением, имеющим позывной сигнал DGO. Где-то между 11.00 и 12.00 генерал-адмирал Шнивинд записал:
«Зафиксирован обмен радиограммами между британскими соединениями — это может быть обмен между крейсером и конвоем или с собственным флагманом. С другой стороны, это может быть предупреждением, адресованным предполагаемому тяжелому прикрытию».
Он, в общем, был прав: JLP — был позывным Барнетта, а DGO — Фрейзера.
Несмотря на продолжавшийся шторм и опасность обледенения, три экипажа, состоявших из шести человек, добровольно вызвались совершить дополнительные разведывательные вылеты утром 26 декабря. В 9.11 три гидросамолета поднялись в воздух с главной базы разведывательной группы дальнего действия 130 (Seefernaufkl"arungsgruppe 130); база находилась в Скаттёре, под Тромсё. Один из самолетов пилотировал лейтенант Гельмут Маркс, который взял курс на север и летел под низким слоем туч. Время было дневное, но все равно это был как бы полет в ночное время, причем в чрезвычайной обстановке, так что летчикам нужно было проявить большое мастерство.
«В ослепляющую пургу и при видимости, близкой к нулевой, им нужно было лететь между горами и одновременно следить за секундной стрелкой, чтобы зафиксировать момент выхода в открытое море в условиях полярной ночи»,
— писал Франк де Гаан, дежуривший в составе 1-й эскадрильи (1. Staffel) в Тромсё.
Когда Маркс оказался в точке примерно в 60 милях к северо-западу от острова Сёрё, его радиолокационная станция Hoentwiel засекла несколько отраженных сигналов. В 10.12 Маркс отправил первую радиограмму: