Лимитерия
Шрифт:
А вот Эйрия была другой. Это ретроградная сверхдержава, символизирующая Силу. Именно здесь магия была развита до высочайшего уровня, позволяя людям обходиться без электричества, газа, нефти и прочего сырья, коих тут было как грязи. Коммунистическое движение, исповедуемое сей страной, преследовало объединение каждого человека в один общий коллектив. Эрийцы — сплочённый народ. Разобщённость ими презираема до ледяной ненависти, а семейные узы возвеличены в абсолют. И оно неудивительно: Эйрия вынуждена была жить так за отсутствием прогрессирующей науки, способной вытянуть её из времён если не Каменной, то уж
Потому-то друг друга они и ненавидели дико — Лимитера и Эйрия. Вспыльчивые и пылкие эрийцы, к сожалению, неспособны были тягаться с холодным лимитийским интеллектом, а те, не имея в арсенале усовершенствованную грубую силу, не могли подавить окончательно тех. И так из столетия в столетие друг друга не выносят они. Эта вражда укоренилась в крови каждого настолько, что, друг на друга взглянув, интуитивно они могли почувствовать лимитера (эрийцы) или эрийца (лимитеры).
Хог поморщился. Слишком глубоко ушёл он в себя и не заметил даже, что сейчас Эс вообще говорит на другие темы, обсуждая, в основном, местных девчонок.
— Ты, кстати, как, братка? — меж разговоров спросил Эс. — Ну, есть у тебя подружка?
— Не, я гордый холостяк, — с ухмылкой ответил Хог.
— А чего так? Цэ ж для здоровья полезно. И время убивается с кайфом.
— Но ты ведь тоже одинокий, разве нет?
— Э, не, дружище, я не такой, — резко повеселел Корт. — Я непостоянен, а не одинок. В способности обольщения всяких тёлочек я Ромео схавал, так шо-о… ну, вариант намутить чиксу на пожахаться у меня есть.
Рыжик опустошил стакан с пивом.
— Так чего это ты без подружки? Хлопец ты гарный, видный. Размер твоего друга я, конечно, не знаю — да и нахрен оно мне надо, — но сомневаюсь, что ты комплексуешь из-за этого. Может, в Лимитере нет подходящих на приласкать? Так, братан, я тебе вмиг подругу здесь организую. А что, это идея! После того, как официально вступишь в наши ряды, мы с тобой пойдём в баньку, возьмём пивка, тёлочек — и будем их дрючить без веника.
— Не, спасибо, — вяло отмахнулся Хог, чем удивил Эса (он реально хотел сделать именно так, как сказал). — Как-то не нуждаюсь в этом.
— Ты асексуал, шо ле?
— Ну-у… наверное.
— Это очень плохо, друже. Друга баловать надо, а ты под целибатом ходишь.
Корт даже расстроился немного. Казалось бы, нашёл идеального во всех смыслах товарища: драчливого, дерзкого, крутого. Вместе бы они ходили и всем морды били, вместе гуляли бы по девкам и хвастались историями эротического характера, вместе бы бухали по пятницам и были самыми натуральными быдлами на районе. Как жаль, что не во всём они с Хогом были одинаковы.
Ребята ещё посидели некоторое время, после чего Лимит объявил о намерении выдвигаться домой. Время было позднее, алкоголь подходил к концу, а завтрашняя встреча с лидером команды «Серп» не допускала пропуск новичка ни под каким соусом. Хотя Эс предложил Хогу переночевать у него, пьяный в стельку Лимит отказался. Ведь он обещал Прянику, что вернётся к утру, и слово своё намерен сдержать был.
Хог перепил. Тяжёлая голова то и дело норовила уйти вниз, отчего парню приходилось осторожно делать шаг за шагом, дабы не упасть. И даже прохлада
Почему Хог одинок? Ведь, как заметил Эс, он не из того круга людей, что вечно в себе сомневаются. Хог решителен. Прямолинеен и достаточно честен, чтобы открыто высказывать свою позицию. Зачастую даже обидной бывает она, но это мало волновало Лимита. Так… почему? А Хог и сам не знал. Влечение к противоположному полу испытывал, не чурался умеренного романтизма и изредка сам почитывал книги слезливого характера. Это не нравилось ему — просто парень для себя хотел понять, что это вообще такое — любовь. Рассказы, увы, мало света истины на сей мрак проливали, покуда выставлялись в отвратительном для Лимита смысле — сопли, нытьё, стенания.
Неужто любовь — приторно-сладкая вата, после которой хочется блевать?
Хог хмуро закатил глаза. Для него «любовь» — лишь жалкое оправдание жаждущих утехам плотским предаваться, не более. Типичная отмазка для каждого второго, неспособного прямо озвучить свои желания. Всё во имя любви — а толку? В чём смысл обзаводиться вторым человеком? Боязнь одиночества? Блевотная трусость, неспособная в глазах одиночки Хога найти оправдание. До судьбоносной встречи с Пряником Лимит был абсолютно один. Выживал в жестоком мире как мог. Существовал в социуме и одновременно вне него. Он не познал того, что однажды коснулось других, и, в общем-то, не слишком по этому поводу переживал. Но встречающиеся ему люди явно других взглядов придерживались — более мягких, менее радикальных.
До дома оставалось немного. Всего-то и нужно было — пройти мимо аллеи. Но внезапно Хог остановился. Не сам. Слух улавливал замысловатую мелодию, которую, судя по игре, рождал струнный инструмент. Точно не балалайка: звучание было лёгким, как порхающий в темноте мотылёк, и нежным, как пёрышко. Скорее всего, гитара. Непонятно, каким образом композитор настроил её на подобный звук, но, видно, виртуоз в этом плане был. Хог не знал, почему остановился вдруг. Казалось бы, просто кто-то решил прийти ночью в аллею и поиграть на гитаре перед сном. Просто иди дальше, забей на всё хрен.
Хог… не смог. Ноги будто приросли к земле в сей час, а пустующий разум стали заполнять мысли, выстраивающие аллюзию некоего дома. Не в прямом смысле, в абстрактном. Иллюстрация вымышленной реальности, где всё хорошо. Где есть забота, тепло и ласка. Где хочется забыть о насущных проблемах, выключить мозг и с головой окунуться в атмосферу истового покоя.
Эту музыку рождал инструмент.
А музыка — желанный мир для одиночки, не помнящего своё прошлое.
Десять лет — возраст, с которого Хог начал свою историю в этом мире. Без отца, без матери, даже близкого друга. Вокруг — выжженная пустошь, над которой возвышается светящееся золотом во тьме Мировое Древо. Куда идти — неизвестно. Что делать — непонятно. Абсолютное понимание, что в этом мире ты — рассказ, начатый с середины. Нет желанного приквела, способного частично смягчить на сердце боль и унять в душе безжалостное чувство холодного одиночества.