Лимеренция
Шрифт:
Наверное, я слишком много думаю об этом.
Возможно, Адриан солгал о том, что был в библиотеке, чтобы предотвратить чрезмерную реакцию Софи и ее друзей. Может быть, он не слышал, как я звала Микки. Может быть, он просто не хотел провести остаток ночи, допрашиваемый детективами в какой-нибудь холодной комнате для допросов.
***
В духе настоящего Лайонсвуда, в бдении при свечах нет ничего незначительного или преуменьшенного. Тысячи свечей и фонарей, тщательно расставленных по заросшему травой двору, сияют,
Мемориальные розы и незабудки вплетены в большие зеленые арки, обрамляющие дорожку к сцене, где сидит Дин Робинс, склонив голову и сцепив руки, рядом с пожилой парой, которую невозможно спутать ни с кем, кроме родителей Микки.
У них такие же вьющиеся кудри, как у их сына, и они смотрят на гигантский экран, на котором отображается та же неуклюжая фотография из ежегодника, что и во флаере. Мне немного жаль Микки — мне бы не хотелось, чтобы моя фотография в ежегоднике первокурсников была той, под которой все меня помнят.
Не то чтобы кто-то, кроме его родителей, присматривался слишком пристально. На бумаге это может быть о Микки, но для студентов эти мероприятия всегда будут посвящены чему-то другому.
Картинка.
Кто лучше всех одет, кто переделал свой гардероб, а кто перестарался и выставил себя дураком.
Софи, конечно, похоже, проводит кампанию за то, чтобы одеваться лучше всех, если судить по ее винтажному черному костюму Alexander McQueen.
Я скрещиваю руки на груди в попытке скрыть полоску разорванной ткани в вырезе моего собственного черного платья. Оно более чем плотно облегает грудь и бедра, без сомнения, побочный эффект того, что пролежало в шкафу со средней школы.
Это все, что я могу сделать, чтобы зависть не поднимала свою зеленую голову всякий раз, когда я замечаю очередное великолепное коктейльное платье, проходящее мимо.
Я здесь из-за Микки.
И я могу скорбеть так же хорошо в платье из универмага десятилетней давности, как и в дизайнерском.
Как только толпа рассасывается, Дин Робинс поднимается на трибуну, свечи отбрасывают теплый свет на его смуглую кожу.
Его речь короткая, усыпанная статистикой самоубийств и напоминаниями записаться на прием к вечно неуловимому консультанту по горю. Он благодарит родителей Микки за то, что они разрешили их сыну посещать его школу, и выражает сожаление, что светлому будущему Микки пришлось на этом остановиться.
Это произносится без слез, хотя он держит носовой платок свернутым в одной руке и наготове.
Это совершенно расплывчатая речь, которую я ожидала бы от декана Робинса — извиняющаяся, без выражения каких-либо угрызений совести, которые могли бы быть связаны со школой. Я полагаю, он уже попросил родителей Микки встретиться со школьным юристом и подписать документы, гарантирующие, что они не будут привлекать Лайонсвуд к ответственности за самоубийство.
Следующей встает мама Микки, кругленькая женщина средних лет
— Лайонсвуд был мечтой Микки, — говорит она сквозь слезы. — Он любил эту школу. Он постоянно звонил мне и рассказывал, как много у него друзей, как сильно он любит свои занятия. Он был так счастлив здесь, я никогда не думала, что он…
Эмоциональная плотина прорывается, и она разражается тяжелыми рыданиями. Я отворачиваюсь, чувствуя, что вторгаюсь в момент, не предназначенный для меня.
В этот момент я замечаю, что кто-то еще плачет. И не просто вытирает глаза, как большинство студентов, а плачет по-настоящему. Рыдает.
Она держится особняком, с краю собравшихся студентов, как будто на самом деле она не одна из нас, и я прищуриваюсь — разгорается любопытство, — потому что чем дольше я смотрю, тем больше убеждаюсь, что это не так.
Она не студентка Лайонсвуда.
Чем больше я смотрю на нее, тем очевиднее это становится.
Я хорошо запоминаю лица, а ее я раньше не видела.
Она одета в черную рубашку с длинными рукавами и джинсы, ее плечи трясутся так сильно, что темно-каштановые волосы падают ей на лицо.
Может быть, друг семьи?
Но если это так, я не уверена, почему бы ей просто не присоединиться к родителям Микки на сцене вместо того, чтобы пробираться в студенческую секцию.
Словно почувствовав, что я смотрю на нее, девушка поднимает голову и встречается со мной взглядом ровно настолько, чтобы ее глаза расширились от тревоги.
А потом начинают крутится винтики.
Я в замешательстве наблюдаю, как она направляется прямо к выходу и проскальзывает через большие железные ворота, которые огораживают кампус и боксы во дворе.
Нет, определенно не студентка.
Я оглядываюсь по сторонам, надеясь, что кто-нибудь еще заметил это, но всеобщее внимание приковано к сцене, где мистер Мейбл помогает своей обезумевшей жене вернуться на ее место.
Странно.
Затем они демонстрируют слайд-шоу с Микки на фоне фортепианного инструмента. Большинство из них — воспоминания детства, но есть несколько из его времени в Лайонсвуде. Большие групповые снимки, на которых изображены Софи, Пенелопа и множество других популярных детей, и почти на всех из них Микки стоит в стороне. Не в центре, не звезда.
Он — улыбающийся парень, прилепившийся к хвосту их группы.
Как запоздалая мысль.
Раньше я думала, что Микки никогда не замечал, как они с ним обращались, но, должно быть, он чувствовал себя аутсайдером больше, чем я думала.
Я имею в виду, сделать это…
Что-то горит у меня в груди, и это не чувство вины.
Я пыталась.
Я пыталась подружиться с Микки. Чтобы сблизиться из-за нашего общего статуса аутсайдера, и он каждый раз отвергал.