Лики времени
Шрифт:
Он бросился к своему письменному столу, схватил со стола классный журнал, раскрыл его.
— Это, это что такое?
Голос его дрогнул. Острые глазки совсем утонули в пухлых мешочках. Длинный ноготь его указательного пальца уперся в мою отметку — в злополучный «неуд», который я поставила Василию.
— Это неуд, — сказала я. — Он не захотел пересказывать, сказал, что ему не хочется. Кроме того, он никогда не выполняет заданий…
Несколько мгновений Николай Иванович смотрел на меня.
— Вот что, — начал директор, выдержав значительную паузу, должно быть ожидая каких-то моих оправданий, но я тоже молчала, да и что тут можно было сказать, — вот что, если еще раз вы позволите себе такое… — Он запнулся в поисках нужного слова. — Такое вот самоуправство, то имейте в виду, с нашей школой можете распроститься…
Голос его из тихого стал звучным, обрел силу и крепость. «Наверное, всем слышно, и в коридоре, и в учительской», — подумала я.
Однако как-то не хотелось сдаваться. Ведь, в сущности, я знала, что права, разве не так?
— Но он же не пожелал отвечать, — сказала я.
Директор мгновенно оборвал меня:
— Значит, не мог…
— Он сказал, что ему не хочется…
— Значит, не хотел, — директор пристукнул кулаком по столу. — Очевидно, вы забыли наш разговор, тот самый, когда вы поступали к нам?
Я молчала, а он продолжал:
— В таком случае, повторю еще раз, а вы извольте слушать. Никогда, ни при каких обстоятельствах не делайте Василию замечаний, никогда не ставьте ему плохие отметки, это уже не ваша забота — ставить ему отметки.
— Но если он не хочет отвечать урок? — спросила я. — Что же делать тогда? Какой же это пример для всех остальных учеников?
Директор откашлялся, как и всегда, когда намеревался сказать что-то важное, значительное, и торжественно произнес:
— Сын товарища Сталина — пример для всех учеников, как бы он ни учился, отвечает ли он урок или не желает отвечать. Сын товарища Сталина — исключение из общего правила…
С тем я и ушла. Исключение из общего правила. Да, так оно и есть, наверное…
Василий меня, что называется, не выносил на дух. Надо отдать ему должное: он был прямодушен, не пытался скрыть свою ко мне неприязнь.
Бывало, не слушая моих объяснений, он повернется к соседу, вступит с ним в разговор, не обращая никакого на меня внимания. Или развалится на скамейке за партой, насвистывая что-то сквозь зубы, или внезапно поднимается с места и, не говоря ни слова, выходит из класса и так же непринужденно снова входит в класс, не глядя на меня, как бы вовсе не замечая.
Памятуя указания директора, я не делала ему ни одного замечания,
Однажды я шла из школы домой и плакала. Василия не было в школе около недели, но вдруг он явился к моему уроку. И, конечно же, не слушая меня, стал напевать что-то про себя.
Я замолчала, он замолчал тоже. Я начала снова объяснять новое грамматическое правило, он стал снова петь.
Я спросила:
— Я вам не мешаю?
— Нет, — ответил он, усмехнувшись. — Продолжайте…
И опять замурлыкал какой-то мотивчик про себя. Все молчали, только Юра обернулся к нему, укоризненно проговорил:
— Перестань, Вася, слышишь?
— Что? — переспросил Василий и засмеялся, по-моему, совершенно искренне. — А вот и не перестану…
— А вот и не перестану…
— Перестань, — еще раз сказал Юра. Узкое, по-мальчишески открытое лицо его резко побледнело. Я испугалась, как бы он не навредил самому себе, ведь с Василием, теперь уже я понимала, шутки плохи.
Но Василий, неведомо почему, вдруг замолчал. Может быть, надоело издеваться надо мной, а может быть, его не испугало, нет, просто удивило выражение лица Юры. Во всяком случае, он перестал петь.
Прозвенел звонок. Все разошлись из класса. Я вышла на улицу, было холодно, ветрено, снег крупными хлопьями сыпал с неба.
Я шла и плакала.
Кто-то осторожно взял меня за руку. Я оглянулась. Это был Юра.
— Перестаньте, — сказал он. — Я вас очень, очень прошу — не надо плакать…
Я быстро вытерла глаза. Не хватало еще того, чтобы мальчик, мой ученик, успокаивал меня.
— Хорошо, — сказала я. — Не буду больше.
— И не надо, — сказал Юра. — Вы же все равно не переделаете его, его вообще нельзя переделать.
Я кивнула головой.
— Да, его уже не переделаешь.
— Осторожно, здесь скользко, — сказал Юра и взял меня под руку.
* * *
Помню еще одного своего ученика — Степана Микояна. Он был необыкновенно привлекателен внешне, настоящий итальянский мальчик с картины Мурильо: большие темно-карие глаза с длинными загнутыми ресницами, всегда розовые щеки, темные волосы вьются прихотливыми кольцами. Представляю, как, должно быть, досаждала ему эта красота: мальчики обычно терпеть не могут, когда у них вьются волосы, или чрезмерно длинные ресницы, или слишком яркий цвет лица.