Лики любви

Аккерман Л.

Мы уже говорили, что образ сочетает в себе силы внешние и внутренние и что он решительно не может быть выражен только одними из них. Но иногда случается, что знание об этих силах приходит к нам друг за другом, а не вместе, как-то обычно бывает. Таково уж свойство нашего воображения: оно самопроизвольно восполняет недостающие пробелы, наделяя свои новые фантастические образы сильно преувеличенными качествами. Эти качества мы позволим себе сравнить с черными и белыми полями на шахматной доске, между которыми непременно существует четкая граница, и которые никогда не смешиваются в однородную серую массу, но всегда существуют отдельно. Так и недостающие детали образа наше воображение рисует либо строго положительными, чему, по традиции, соответствует светлый цвет, либо строго отрицательными, чему соответствует темный. И когда этот нереальный, созданный помимо нашей воли, при помощи безудержных сил нашего желания, образ сталкивается с действительностью и смотрится в нее, как в зеркало, и находит, что отражение это ужасно, он разрушается, не в силах смириться с новым положением дел.

Вернемся, однако, к блондинке с бронзовой кожей, лицо которой запомнилось Еве тем, что расцвело необычайно доброй и согревающей улыбкой, которая словно поглотила все то зло, что было рассеяно среди людей, ее окружавших. Это, для ясности изъяснения,

мы назовем примитивным или первобытным образом, имеющим своей главной особенностью строгую временную привязанность. Ева запомнила лицо. Но не лицо в его привычном виде. То лицо, которое, по всей видимости, навсегда останется в памяти нашей героини, озаряла сказочная улыбка. Она длилась несколько мгновений. Потом эта улыбка исчезла, плавно спорхнула так же, как и появилась. Ушла вовне, в то время как возникла изнутри, из самых глубоких и чистых недр души. Мгновение, и эта улыбка перестала существовать. Она стала частью прошлого, которое никому не принадлежит. Это улыбка теперь – достояние истории. Этому примитивному или первобытному образу, как мы его определили, мы противопоставим более сложный или системный образ, который включает в себя набор специфических черт, диапазон настроений, который используется человеком в его повседневной жизни. Мне бы хотелось особенно выделить важность последних двух слов. Сложный образ охватывает именно область повседневной жизни. Это объяснение, несмотря на свою кажущуюся бессмысленность и бездоказательность, тем не менее чрезвычайно важно для нас. Так, оно дает нам всесторонний анализ и ответы на некоторые вопросы, имеющие своей сутью Человека и его жизнь, которые раньше представлялись нам чем-то, что не имеет разумного объяснения. Думаю, всем нам хорошо известен тот факт (доказанный эмпирически), что при попадании в непривычные и новые условия человек начинает вести себя не так, как того следовало бы ожидать от него в рамках его повседневной обстановки. Возможно, именно новая обстановка выманила наружу ту замечательную, сияющую радостью улыбку, которая перестала быть конкретной улыбкой, простым сокращением мышц, но которая достигла высот абстрактного образа.

Лицо

Мой дорогой читатель, хочу признаться тебе, что с самого начала, лишь только в голове моей возникла и обосновалась идея написать эту книгу, я, тогда еще не представляя ставшего уже привычным мне теперь способа повествования, и даже не думая о принятой мной впоследствии структуре книги, я был абсолютно уверен в том, что обязательно уделю должное внимание понятиям «Образа» и «Лица». Когда первые главы были закончены, и, перечитав их вслух, я убедился, что желание писать не пропало, я начал размышлять о порядке следования двух намеченных глав в моей рукописи. Что является тенью другого? Образ тенью лица, лица, запечатленного в отдельные мгновения? Лица, искаженного страданием или озаренного душистой лучезарной улыбкой? Или лицо является тенью образа, лишь принимая временами вид некоторых из его масок?

Как ты, наверное, обратил внимание, мой сосредоточенный писатель, из двух задуманных глав первое место я отдал «Образу», тогда еще бессознательно, но сейчас, когда первая из двух глав закончена, а вторая давит на меня брошенными в гнетущей незавершенности строками, я понял причину сделанного мною выбора. Дело в том, что образ по своей сути является впечатлением, оставленным внешним предметом, событием или встреченным нами человеком в нашем уме, и по прошествии времени образ сливается с породившим его субъектом так сильно, что мы уже перестаем различать их. И как мы видим, образ спроецирован извне, но вовне же он остается направленным. Однако редко какой человек имеет «образ» самого себя. Ибо образ, по сути своей, то, что мы иногда так правильно именуем первым впечатлением, по сути есть слепок момента, когда глаза были готовы видеть, а уши слышать, и образ этот, сотканный нами из миллиона мельчайших подробностей того момента, из множества подмеченных нами тогда мелочей, уже редко меняется впоследствии. И здесь становится понятным, почему представляется практически невозможным составить человеку образ самого себя, ибо человек для себя вечен, а образ – слепок одного унесенного лихим временем в прошлое момента, лица, с вспыхнувшей на нем сияющей улыбкой, также внезапно погаснувшей, как и возникшей.

Итак, объяснив причину своего выбора, обусловившего последовательность двух глав этой книги, я теперь могу со спокойной душой, будучи уверенным, что читатель был посвящен в некоторые мои размышления, и, следовательно, лучше поймет то, что я собираюсь ему поведать, я перехожу к теме данной главы, и тема эта – «Лицо».

И тут я снова вынужден обратиться к личному опыту моего читателя, спросив, приходилось ли тебе испытывать то, что обычно испытывает человек, когда ищет собственное отражение за каплями, усеявшими мелким градом запотевшее стекло. И как порой не совпадает проступившее изображение с тем, что наше воображение рисует нам до того, как ладонь сотрет влажную пелену, укрывшую от нас наше собственное лицо? Возможно это и приоткроет некоторые оттенки банальности в моем восприятии жизни и людей, однако свое дальнейшее повествование я буду вести с мыслью, что тебе, мой милый читатель, доводилось искать сокрытое от первого взгляда собственное изображение и долго разглядывать потом открывшуюся взору картину, ища в ней признаки сходства с запомнившимся когда-то и принятым собственным лицом, ибо, да простишь ты мне мою близорукость в данном вопросе, сколько бы ни силился я, все равно не могу представить человека, хоть раз в жизни не задававшегося подобными вопросами.

Но вернемся к нашей героине, ибо ею эти проблемы переживались особенно остро. Душа трепетала в поисках ответа, и не находя ответа на вопрос, где есть мы, что есть наше лицо и настолько неразрывно оно связано с самим человеком, отчаивалась и неслась в бездну с развеянным по ветру оперением своих крыльев. В пору своего переходного возраста Ева часто подходила к зеркалу, но не для того, чтобы полюбоваться на миловидное отражение, а для того, чтобы запомнить свое лицо, изучить его во всех деталях и принять. Но со свойственной своим летам непримиримостью, лишь только находила она в подаренном ей зеркалом изображенье что-то, что раздражало ее своей незавершенностью или казалось не совсем красивым, а то и вовсе не подходящим к ее образу (нет, я по-прежнему уверен, что составить образ самого себя человеку никогда не удастся, и именно от попыток сделать это в определенном возрасте мы испытываем столько терзающих нас еще многие годы мучений, не понимая совершенно, в чем состоит причина наших страданий), она отвергала непонравившиеся детали и не включала их в тщательно вырисовываемый в ее памяти собственный словесный и зрительный портрет.

Тут же, описывая всю ту гамму чувств, что способствовала Евиному принятию самой себя

как человека, имеющего уникальное, и совершенно четко отраженное в зеркале лицо, мне на память пришел случай, рассказанной мне Евой, о том, как она пыталась нарисовать свой автопортрет (наша героиня с детства увлекалась рисованием, и никогда помимо школьных заданий кисть ее не тянулась изобразить красоту природы или печаль вырванного из контекста натюрморта, люди, человеческие лица – вот что манило ее вызовом, вот, что было притягательной силой). Несколько раз она садилась перед зеркалом, держа перед собой не тронутый кистью холст, готовый принять любое изображение, и каждый раз попытки ее заканчивались разочарованием и безликим пятном, ибо Еве не хотелось оставлять на холсте память о неудавшемся творчестве. Лица других людей, столь любимые Евой независимо от их так называемой внешней красоты, дышали на портретах. Глаза заглядывали в твои глаза, и наступали моменты, когда казалось, что лица начинают менять выражения как бы в ответ на ваш бессловесный диалог. Но столь завидно хорошо выполненные портреты других людей словно смеялись с отведенных им мест на стенах в гостиной над неуклюжими попытками Евы запечатлеть свое собственное лицо. Невозможность этой идеи проявлялась уже с самого раннего начала, когда Еве, так искусно владеющей чувством цвета, не удавалось подобрать удачного оттенка для своей почти прозрачно бледной кожи.

Я каждый раз пытался утешить ее, и очень мучаюсь теперь, что не открыл ей тогда уже в то время известную мне причину постигающих ее неудач. Дело в том, что других людей Ева рисовала такими, какими они были на самом деле, прекрасно понимая, что даже самые грубые морщины, залегшие на задумчивых лбах, были такой же неотъемлемой частью лица, как и правильный нос и потрескавшиеся, но четко обрисованные губы. Однако как только Ева погружалась на несколько минут в зеркало, прилежно хранящее доверенное ему изображение нашей героини, она терялась в представленных ей во всей материальной доказательности своего существования деталях, дотоле отвергнутых ей по той или иной причине. Холст стерпит многое, только на противоречие, раздирающее художника, он ответит пренебрежительной гримасой.

Сейчас, работая над страницами этой книги, я временами вскидываю взгляд на стену, где висит подаренный Евой на мой N-ый по счету юбилей ее автопортрет. Я вижу ее такой, какой она в один благословенный момент смогла увидеть себя, такой, какой она, скорее всего, и является на самом деле. Пшеничные, местами отливающие холодными оттенками серого, а местами золотящиеся как самые налитые колосья пшеницы на просторных полях, волосы, такие же теплые глаза, свет которых я ощущаю даже заглядывая в глаза портрету, мягкие, не слишком яркие, лишенные четкого контура губы, складывающиеся в готовой заблистать улыбке, однако сдерживающие порыв и от того выглядящие полусерьезно полушутливо. Ева наконец смогла увидеть все это, отбросить все предрассудки, и понять, что ее лицо является такой же неотъемлемой частью ее самой, как ее характер, и привычки, и даже образ жизни, принятый ею в данный момент. Она смогла наконец-то увидеть свое лицо и принять его таким, какое оно есть. И холст тотчас перестал трепыхаться в ее перепачканных краской руках, готовый принять честное изображение. Вспомним правдивые прекрасные слова знакомого художника Евы: «Лицо должно быть одухотворено изнутри». Добавлю от себя лишь одно небольшое замечание, пропустить которое, и потому оставить без должного внимания, я не могу – «Лицо должно быть одухотворено изнутри, а мы должны стремиться к тому, чтобы увидеть эту одухотворенность, угадать ее в любой прижившейся морщине, в поредевших бровях, в складках потрескавшихся губ».

Красота и ее антипод

Итак, только что процитировав знакомого художника Евы (остается лишь дивиться и гадать, откуда возникло столько мудрости у столь молодого человека), я снова повторю его слова, очарованный их гармоничным звучанием и сильной энергией внушения, словно эти слова являют собой заклинание, хотя в отличие от всех других заклинаний оно не содержит призыва. «Лицо должно быть одухотворено изнутри» – сказал молодой (и очень талантливый художник), познавший истинную сущность понятия красоты. На предыдущих страницах мы много говорили о внешних проявлениях изменений и прежде всего о проявлениях внутренних, им сопутствующих; мы уделяли особое внимание человеку, воспринимающему эти изменения (да, именно человек стоит во главе моей затеи написать эту книгу). Дойдя до возвышенного понятия «Образа», я, возможно ошибусь, спустившись ступенью ниже, посвятив следующие несколько параграфов текста (и несколько минут твоего времени, мой любезный читатель) понятию «Красоты». Почему это понятие кажется мне более приземленным, более пошлым и вульгарным в своей однозначности, чем абстрактное понятие «Образа»? Ведь, на первый взгляд, здесь оно ему ничем не уступает и может быть таким же многогранным. Ведь и красота – не взирая на все немедленно возникающие ассоциации – по сути не есть явление внешнее. Красота – характеризует не объект, с которым она якобы связана, а наше отношение к этому объекту, и с этой точки зрения является такой же абстрактной, как и образ. Но что это? Написав эти слова, я не смог прогнать спорхнувших ко мне словно мотыльки до безобразия материальных «воплощений» красоты, красоты такой, как ее толкует наше время. Наше время – век красоты исключительно внешней. И эта красота больше не характеризует наше отношение к объекту. Это больше не очарованность нашей души, в экстазе блаженства, прикрывшей глаза («восторга взор нелюбопытный…»). Это гипноз нашего мозга. Он словно заранее воспринимает те навязанные ему стереотипы красоты, ища во встреченных объектах лишь сходства с этими стереотипами. Красота в наш век, помимо многих других утраченных свойств, утратила еще одно очень важное свойство –быть неожиданной, пронизывать тело острыми иглами наслаждения, завораживать и восхищать. Случайно увиденная репродукция восхитительных картин, не могущая быть сравненной с оригиналом в силу бедности выразительных средств, ушедших на ее воплощение; нелепо замершее на полотне вечернего города заходящее солнце, озарившее столпившиеся в своей жадности захватить пространство автомобили, пробивающееся сквозь запылившееся стекло в салон машины; улыбка, вызванная незатейливой, но очень располагающей к смеху и радости, но главное неожиданной шуткой, улыбка, скользнувшая по лицу и затронувшая в большей степени глаза, чем губы – ее главный инструмент, всегда вызывали во мне больше эмоций, чем оригинал всеми признанного шедевра, нелепо оставленный оповещать нас о своей красоте на равнодушной стене музея; чем заходящее солнце на берегу моря, о красоте которого мы все так часто слышим, что воспринимаем красоту этого явления еще до того, как достигаем необходимой душевной и чувственной зрелости, так нужной там для того, чтобы понять всю красоту этого явления и воспринять ее; чем гримаса исказившего лицо смеха, застывшая в унылой неподвижности на снимке в семейном альбоме, неспособная вызвать отголосок в душе даже самого близкого родственника.