Лики любви

Аккерман Л.

Однако вернемся к женственности. Что представляет собой эта неподвластная осмыслению холодного рассудка, сила, которой, однако, обладают далеко не все женщины? И насколько вообще связаны понятия «женственного» и «женского»?

Первое, что хотелось бы отметить, что сила эта – врожденная. И в данном случае она лишена каких бы то ни было стереотипов, ведь из самой сути стереотипа проистекает условие временности или, что более точно отображает смысл, – непостоянности. Человек создает стереотипы по своей воле в соответствии с надобностью, которую впоследствии эти модели поведения должны будут исполнить, ибо не бывает безликих стереотипов: каждый из них обладает своей ролью. Меняются стереотипы (как элементы), но одно остается неизменным – мода на стереотипы (система).

Я догадываюсь, что рано или поздно мое повествование прервут нетерпеливые возражения, более того, протесты против следующих утверждений, что отнюдь меня не удивит, ибо многие на своем веку пережили несколько сменяющих

друг друга стереотипов женственности. На что я отвечу следующее. Женственность обладает еще одним очень важным свойством, без осознания которого представляется совершенно невозможным понять ее природу. А свойство это, поистине уникальное, состоит в том, что женственность не имеет лица. Она безлика. Но это ничуть не умаляет ее силу. Напротив: невидимый враг, как известно, сильнейший. К тому же, распознать женственность может только очень тонкая натура, способная на самые глубокие, искренние чувства, ибо постичь тайны женственности разумом, как я уже отметил во вступлении этой небольшой главы, невозможно.

Однако, ненадолго прервавшись, вернемся к нашей героине, о которой за столь занимательной и спорной беседой мы совсем позабыли. Она сидит в траве, вытянув босые ноги, и, закрыв глаза, слушает звуки пробуждающейся природы. Чувственный наблюдатель сразу проникнется этой внутренней силой Евы – женственностью, смысл и назначение которой, быть может, она еще не успела распознать. История этой женственности и ее открытие (вспомним наши доводы о том, что нам нужно знание, чтобы убедить нас в истине) существуют отдельно от Евы и больше ей не принадлежат. Однако это никоим образом не уменьшает роль, которую они сыграли в формировании оной. Возможно здесь, ты, как наиболее внимательный читатель, захочешь мне возразить и заметить не без удовольствия, которое в таких случаях почти не удается скрыть, да, собственно, в том почти и не бывает потребности, что я сам себе противоречу. Дело в том (а ты, мой милый читатель, несомненно, относишься к внимательным читателям), что, как, ты наверное успел заметить в начале главы я высказал мысль, что сила женственности врожденная, но несколькими фразами после я говорю, что, женственность Евы формировалась (и процесс этот был отнюдь не плавным и гармоничным). В слово «формировалась» в данном случае я вкладывал смысл не «зарождения», не «возникновения», и даже не «развития», которое вообще является слишком общим понятием, не подходящем к нашему обсуждению. Я лишь подразумевал принятие безликой силы женственности черт, сходных с образом Евы, подобно тому, как одно и то же произведение композитора приобретает разное звучание в исполнении разных музыкантов. Это не меняет самого произведения, но придает ему в каждом случае неразличимое для новичков настроение, которое меняется не только от исполнителя к исполнителю, но даже от концерта к концерту.

Взглянем же еще раз на Еву, но только так, чтобы она не заметила этого, и мы увидим человека в том редком состоянии душевного равновесия и гармонии, поискам которого уделено так много внимания во всех течениях философии. Однако поиски эти заведомо обречены, ибо, когда человек счастлив, он не задается вопросами о причине этого счастья, он даже не пытается заведомо предугадать способ для его сохранения. Он просто растворяется в нем, ощущает его, и главное, что ведет человека к ощущению гармонии, – он ощущает себя, наполненного счастьем, погруженным в него, купающегося в нем, и не может быть ничего прекраснее для человека этого состояния. Так вот, взглянув на Еву в данный момент и ощутив силу ее женственности (для того, чтобы сделать это тебе, мой дорогой читатель, придется прислушаться к ощущениям, которые тебе обязательно подскажет сердце, ибо, как я уже неоднократно отмечал ранее, почувствовать женственность разумом нельзя), мы поймем, что уже никогда самопроизвольно не представятся нам первые неловкие, мучительные проявления пробудившейся женственности, желающей распуститься, подобно бутону цветка, и открыть все то прекрасное, что было бережно спрятано от постороннего взора верными лепестками. Но Ева помнит как пугало ее проявление чего-то неведомого дотоле в ней; временами ей начинало казаться, что это что-то управляет ею, и она больше не контролирует свои поступки, ибо сами побуждения к совершению подобных поступков казались чуждыми ей в ту пору. Однако по прошествии времени она поняла, что сила та была не внешней, но внутренней, и что она является лишь распустившемся цветком, бутон которого был всегда скрыт в ней. Она поняла эту силу и приняла ее как еще одну открывшуюся ей со временем часть себя.

Тому, кто знает, как много женщин, не наделенных этой силой от природы, не обладающих этим тонким даром казаться нежной и в то же время иметь решительный характер, умением наградить человека хорошим настроением одним взмахом руки, поворотом головы или пристальным, но не суровым, а скорее проникновенным взглядом из под вскинутых бровей, позавидовали бы Еве, ибо им, лишенным этого дара, как никому другому известно, что дар этот – благословение, и его не надо пугаться, покажутся странными и удивительными страхи Евы, ее желание побороть, скрыть эту силу, проявившуюся в ней. Однако

не забывай, мой милый читатель, что Ева еще очень молода, и открытие своей женственности напугало ее тем, что оно предшествовало открытию ее предназначения, которое, осмелюсь предположить, и сейчас не вполне осознано нашей героиней. Однако не будем ее торопить (что за ужасные мысли).

Она испытывает единение с природой, ее пробуждающиеся звуки – звуки природы, с которой пустынная поляна позволила ей побыть наедине, звучат подобное музыке. Ева счастлива, а значит все откроется ей. Но ждать придется нам, ибо это нас грызет въедливый червь любопытства. Еве же все откроется само собой, и потому, может быть, снова ее испугает и удивит. Однако чувство последующего за этим счастья будет подобно яркой вспышке, которая своим слепящем светом затмит любые воспоминания о недоумении и страхах, сопутствующих любому поиску. Попробуем же насладиться этим прекрасным моментом вместе с нашей героиней, и если ты, мой дорогой читатель, и не почувствуешь своего собственного счастья, которое разогрело бы твое тело, подобно лучам солнца, щекочущего не тронутые еще загаром босые ноги Евы, то хотя бы порадуйся вместе с нею, и если тебе это удастся (в чем я не сомневаюсь), то ты почувствуете одну из способностей, дарованных великой силой женственности – радоваться чужому счастью, ибо женственность немыслима без доброты.

История Гадкого Утенка

Всем нам прекрасна известна история гадкого утенка, который впоследствии превратился в прекрасного лебедя. Эта история безлика, ибо в ее основе лежат абстрактные понятия. Однако за неимением лучшего примера, я, с твоего позволения, мой милый читатель, воспользуюсь этой историей для иллюстрации совершенно конкретного случая.

Поначалу Ева жила, подобно большинству детей, не задумываясь о смысле жизни, природе женственности и роли любви (вспомним Декарта, согласно которому сомневаться значит думать, и тут невозможно не обратить внимание на тот факт, что детям практически не бывают знакомы столь часто сопровождающие взрослых муки сомнения). Она делала то, что определила ее роль в иерархии общества – ходила в школу, относилась с уважением к своим родителям и не сомневалась.

Но все изменилось в возрасте тринадцати лет, который именуется неприятным словосочетанием «переходный возраст», и особенно неприятным он мне представляется еще и потому, что не отражает главного – изменений внутренних, которые зачастую (так уж распорядилась природа) идут бок о бок с изменениями внешними.

Ева начала обнаруживать изменения в своем теле, и это пугало и ужасало ее, как пугает и ужасает нас все неизвестное. И страх возрастал по мере того, как Ева уясняла, как подобные изменения важны для человека и как много в ее дальнейшей жизни будет от них зависеть. Состояние внутренней обеспокоенности, то, что психологи определяют как free floating anxiety 6 , усугублялось свойственным этому возрасту аутизмом и стремлением к отчужденности. Так, Ева переживала происходящие изменения особенно остро, и порой ей даже казалось, что она утратила напрочь чувство принадлежности. Но волнение и тревога отступили, когда Ева осознала, что она не стала кем-то другим, не изменилась качественно, но что-то новое и прекрасное, доселе ей неведомое, открылось в ней.

6

Общее состояние обеспокоенности. Дословно – свободно плавающая тревога (англ.)

Однако спокойствие, дарованное нашей героине, продлилось недолго. Оно нарушилось в тот самый момент, когда она поняла – первый этап разительных перемен как внешних, так и внутренних (что первично? Что здесь причина, а что следствие?), не был последним. Наоборот, это была лишь прелюдия нового образа жизни, жизни в постоянном преображении. И это показалось Еве странным и противоречивым, ведь те изменения, а порой они были куда более кричащими, чем переход из детства в волнующую пору юности, обычно назывались ростом. Вспомним хотя бы те восклицания, срывающиеся с губ давно не видевших нас родственником: «Как ты вырос!» «Как ты повзрослел!», в то время как самого человека, послужившего всплеском эмоций, вообще не заботили подобные вопросы. Он не замечал изменений в своем внешнем облике прежде всего потому, что не задавался вопросом о причине и следствиях подобных перемен. Вопросы не тревожили ум, не терзали сознания, не разрывали его на отдельные, разобщенные части. Человек чувствовал гармонию в единстве всех составляющих его частей, и никогда недоумевал, видя незнакомое отражение в зеркале, перед которым стоял.

И здесь мне бы хотелось отбросить, выкинуть совсем из памяти общеупотребительный термин, описывающий эту прекрасную в жизни каждого человека пору, назвав ее против привычки не «детством», тем самым ослабляя временную привязанность этой поры к определенным летам, но, напротив, назвать ее «порой целостности и единства человека». Конечно такое название не претендует на то, чтобы прижиться в нашем языке. Я лишь хотел бы, чтобы слова эти связались с понятием «детства» в твоем уме и продержались бы там хотя бы до окончания чтения тобой этой книги.