Лихорадка
Шрифт:
Этого Габриелю достаточно: он хватает меня за руку и оттаскивает в сторону. Я вся трясусь, гневные слова вертятся в голове, но не желают доходить до языка. У меня получается только издать раздраженное рычанье, которое сотрясает стены, и я ухожу из комнаты наверх, громко топая ногами. Мэдди и Нина бросаются мне навстречу, но моментально передумывают и вновь возвращаются к своей игре — на этот раз она заключается в попытке протиснуться через перила.
Идти мне некуда — только в комнату Сайласа. Габриель заходит следом за мной и закрывает дверь. Он хочет меня обнять, но я мечусь по комнате, пытаясь выпустить рвущиеся на волю слова. У меня даже в глазах темно. В конце концов я выпаливаю:
— Дубина! —
— Он не должен был называть тебя наивной, — говорит Габриель, стараясь меня поддержать.
— Дело не в этом, — возражаю я. — То есть да, отчасти и в этом. Но он сказал, что тот взрыв был к лучшему. — Я прекращаю метаться и закусываю костяшки пальцев, крепко зажимаю их зубами. — В том взрыве погибли мои родители, Габриель! Их убили за то, что они верили, что найдут способ излечения. А ведь, помимо исследований, они делали столько добрых дел! Ухаживали за новорожденными, принимали беременных, которым некуда было идти, и…
У меня прерывается голос. Сквозь слезы я смотрю в окно: там Сайлас идет к сараю. Он дышит на покрасневшие руки в попытке их согреть, возится с замком и исчезает внутри.
Сверху он кажется таким маленьким! Он — лепесток пепла, летящий к небу. Все, что оставило пламя.
Странно, как легко все исчезает.
Давным-давно были двое родителей и двое детей, и кирпичный дом с лилиями во дворе. Родители умерли, лилия завяли. Один ребенок исчез. А потом — другой.
— Ты права, — произносит Габриель.
Его рука застыла у моего локтя, кажется, он боится ко мне прикоснуться.
— Мои родители сделали бы еще много добрых дел, — говорю я. — Великих дел.
— Конечно, — соглашается Габриель.
— Они не желали нам с Роуэном такого. Мой брат… он умный. Они занимались с ним, чтобы он стал ученым, но после их смерти он сдался. Он отступился, потому что нам надо было заботиться друг о друге.
Я смотрю на свое отражение в оконном стекле и вижу двух девушек: сестру-близнеца и невесту.
— Все должно было быть не так. Гораздо лучше, — шепчу я.
Мы с Габриелем озвучиваем наш план пойти в транспортный район, Клэр не возражает. Сайлас бормочет в чашку, что больше он нас не увидит. Он считает — мы бросаем Мэдди. Однако Мэдди либо знает, что это не так, либо ее это нисколько не интересует, потому что когда я прохожу мимо нее к выходу, она не прерывает свою игру.
Идти пешком вдвое труднее, чем накануне. Ноги у меня тяжелые и плохо гнутся, я опускаю голову, прячась от слепящего солнца. Габриель не навязывается мне с разговорами. Иногда он поднимает руку и поглаживает мне спину. Кажется, он ждет, что я буду плакать, или еще чего-то в том же духе, но слез у меня нет. У меня ничего нет. Нет даже способности думать о чем-то, кроме самых конкретных действий. Перейти через мост. Начать с фабрик, находящихся ближе всего к моему дому, а потом двигаться вдоль берега. Не обращать внимания на воду: она полна воспоминаний и погребенных континентов, там множество мест, в которых может утонуть разум.
В каждой конторе каждого здания я произношу одну и ту же короткую речь. Я ищу брата. Его зовут Роуэн Эллери. Примерно вот настолько выше меня. Светлые волосы. Один глаз карий, один — голубой. Наверное, вы бы его запомнили, если бы видели.
Никто его не помнит. Одно и то же, снова и снова.
Пока мы не доходим до фабрики готовых продуктов, и мужчина из первого поколения, с веснушчатой кожей, в сетке для волос и покрытой пятнами рубашке со словом «контролер» на груди, понимает, о ком я говорю. Он разражается гневной тирадой насчет того, что Роуэн —
— Когда это было?
Мужчина моргает.
— Несколько месяцев назад, — отвечает он. — Я чувствовал, что с этим парнем что-то не так. Вечно бормотал себе под нос, один раз исчез на целый час. Но он быстро развозил товар, поэтому я его и держал.
Я пытаюсь соединить образ своего брата с личностью, которую описывает этот человек. Роуэн всегда был вспыльчивым, а когда ему что-то не нравилось, он мог тихо бормотать, высказывая все, что думает о проблеме и ее решении. В основном бормотание было недобрым, но по крайней мере вразумительным. Он замолкал лишь после того, как я клала руку ему на плечо и мягко с ним заговаривала. Когда к нам в дом вломился Сборщик, брат несколько дней пребывал в ярости. Расхаживал по комнате. Дергался. И когда мне уже стало казаться, что он успокаивается, — разбил окно кулаком. Но я не задумывалась, насколько далеко может зайти гнев Роуэна и не станут ли его тирады бессмысленными, если он будет бормотать их достаточно долго.
Брат всегда был рядом и защищал меня, как в ту ночь, когда Сборщик приставил нож к моему горлу. Но и я всегда была рядом, чтобы его успокаивать. Я единственная могла это сделать.
Свинцовый якорь вины давит мне на грудь. Роуэн исчез из-за того, что я не смогла его поддержать. Я не смогла вернуть его из той тьмы, которая пряталась по краям его разума.
Голосом, который звучит словно за тысячи километров от меня, я спрашиваю:
— А как выглядел тот грузовик?
Мужчина только рад показать нам свои фургоны для развоза товара. Он заканчивает экскурсию по стоянке словами:
— Если вам случится снова увидеть этого парня, передайте ему, что он будет идиотом, если опять сюда заявится.
«Если». Если я когда-нибудь его снова увижу.
По дороге к дому Клэр я тихо ругаюсь… Теперь — я. Бормочу что-то насчет Сборщиков. Насчет месяцев, грузовиков и бессмысленных записок, оставленных в сожженном доме. Насчет времени — снова и снова насчет времени, потому что все сводится именно к этому. Ко времени, впустую потраченному в особняке. Ко времени, оставшемуся до моей смерти.
Наверное, выгляжу я такой же раздраженной, какой себя чувствую, потому что, когда мы возвращаемся, Сайлас глотает нахальную фразочку, явно вертевшуюся у него на языке. На секунду наши взгляды встречаются, и он одаривает меня взглядом, в котором нет отвращения или жалости, а есть только солидарность. Наверное, он понял, что мои поиски оказались бесплодными. Наверное, ему понятно, каково это.
Больше всего хочется уйти наверх, зарыться в гнездышко из одеял и провалиться в глубокий сон без сновидений. Именно так я делала, когда умерли родители. Но какая-то крохотная, рассудительная часть моего сознания заставляет меня двигаться, словно единственное зубчатое колесо в сломанном часовом механизме. Я прохожу на кухню. Я помогаю Клэр мыть посуду. Я довожу до кипения воду, чтобы сварить спагетти. Я вытираю соус, стекающий по подбородкам малышни. Я вытираю пыль с целого зоосада фигурок на каминных и книжных полках. Я отмахиваюсь от Габриеля, когда он снова и снова спрашивает меня, как я.