Лифт
Шрифт:
– Идешь? – спросил Ильницкий. – Если не идешь, лучше молчи, крик не поднимай. Придушу, нах.
– Иду.
– Правильно, Костян. Правильно! – Он похлопал меня по плечу. – Закуришь?
– Не хочу. Жарко, – прохрипел я.
– Теперь слушай дальше, раз мы теперь товарищи. Пока ты валялся в отключке, я по сторонам смотрел. И видал знаешь кого?
– Кого?
– Птиц видал. Птиц, нах. Большие такие летели, черные. Высоко, правда, но это не важно, важно, в какую сторону летели. Я приметил, по кабине по нашей. А птицы летят куда? К воде. Или от воды, но
– Согласен.
– Тогда пошли обратно, тихо будим пацана и валим.
Мы забрали воду и коньяк. Пацана Ильницкий отвел «пописать» и объяснил, что идем, дескать, на разведку. Пацан обрадовался…
Внутри лифта было тихо-тихо, раввин сидел как каменный. И я не рискнул проверить, дышит ли он.
Во всяком случае, когда мы двинулись в ночь, он не сказал ни-че-го.
5
Солнце встало в пять утра с небольшим – слава богу, мой «Романсон» исправно тикал. Мы шли бок о бок – я, Ильницкий, пацан.
– Ты в каком классе-то? – спрашивал Ильницкий.
– В шестом.
– Ну и как оно в школе?
– Нормально! Только мама волнуется сейчас, куда я делся… А все как в книжке, правда?! Раз – и очутились в другом мире.
– В другом мире, думаешь? А если это наш мир, Каракумы какие-нибудь?
– Может быть… – вздохнул пацан. – Тогда мы выйдем к нефтяным вышкам или к чабанам каким-нибудь. Вот было бы здорово!
– Что же, может, и выйдем. – Ильницкий оглянулся на меня.
Я молча ковылял, стараясь думать только о том, что это вон там за кустик, сколько до него шагов, нельзя ли его погрызть, пососать… Кустик оказался обычным, нам такие попадались уже несколько раз: несколько уродливо изломанных веточек, торчащих из песка, без листьев, без капельки сока. Недавно я видел жука. Вернее, маленькую многоногую тварь с жесткими крыльями, сложенными на спине, и угрожающе поднятыми игольчатыми лапами, он перебежал мне дорогу и тут же быстро зарылся в песок. Я порадовался, что здесь все-таки кто-то живет и что я так и не снял туфли – мало ли, тяпнет за ногу какая-нибудь ядовитая сволочь?
Ильницкий вкручивал пацану про пустыню – кажется, он в самом деле что-то знал. Сидел, что ли, в Средней Азии? Или строил там что-то? Я так и не мог разобраться в Ильницком: то ли он был из блатных, то ли просто поживший и многое повидавший мужик, то ли закидоны у него были кучерявые и удачно проявились, когда мы застряли в лифте…
Я поймал себя на мысли, что думаю о раввине.
Был ли он жив, когда мы уходили? Понимал ли, что остается один? Догадывался ли, что мы уносим воду?
Но теперь уж что… И я шагал, автоматически отсчитывая десятки и сотни метров, пока мы опять не наткнулись на лифт.
Кабина лежала на боку. Это была старая, очень старая кабина – с деревянной дверцей, которую вошедший сам за собой закрывал. Внутри – два скелета, один в остатках розового шифона, второй – в военной форме. Отогнав пацана в сторону, Ильницкий залез внутрь и через минуту копошения изумленно произнес:
– От
В поднятой руке он держал наган.
– А патронов нет, – сообщил он, покрутив барабан. – И в карманах нет. Зачем он его таскал, нах?!
– Офицер?
– Вертухай… Синие петлицы. Небось со Сталина еще тут валяются с бабой своей.
– Может, просто попутчица, – предположил я.
– Хер там. Торт вон был, коробка валяется… Бутылки из-под шампанского… Эх, хорошо кончил вертухай, нах! С бабой, с тортом и бухаловом.
Выбравшись из кабины, Ильницкий спрыгнул на песок и хотел уже забросить наган подальше, но увидел, как пацан смотрит на оружие горящими глазами, и сунул ему:
– Держи.
– Спасибо, дядь Слава!
Знал бы ты… Ишь, дядь Славой уже заделался. Со мной пацан почти и не разговаривал уже, да и я-то в основном молчал, неинтересно ему со мной было, получается. С Ильницким всяко интереснее.
– Посидим тут в теньке,– предложил Ильницкии.
Посидели. Выпили воды. Ее оставалось примерно четверть бутылки: газ давно вышел, и была вода на вкус крайне противная.
– Вы птиц больше не видели? – спросил я, устало вытянув ноги. Солнце стояло прямо над головой, и тени, о которой говорил Ильницкии, по сути, вовсе не было.
– Птиц? Не видел. Но направление четко держим.
– А что за птицы? Орлы? – спросил пацан.
– Большие, черные. Высоко летели, не разглядел, – сказал Ильницкий.
Пацан подумал и неожиданно испугался:
– Дядь Слава, а как же остальные?!
– Что?
– Мы же воду забрали, еду…
– А-а… Не, у еврея там еще вода была и булки какие-то. Заныкал, нах, – объяснил Ильницкии.
Пацан, кажется, поверил.
Мы подремали минут двадцать, потом я решительно сказал:
– Если заснем, зажаримся. Давайте уж лучше идти. В движении оно как-то прохладнее.
– Ну, пошли, – согласился Ильницкии.
В пути он вновь принялся рассуждать насчет ада, разумно, впрочем, не переводя разговор в плоскость окружающего, чтобы не пугать пацана.
– Прикинь, Константин: если ад есть, то туда кто попадает?
– Грешники, – буркнул я.
– Вот. То есть те, кто при жизни грешил, на дьявола работал, нах. А в аду главный кто?
– Дьявол.
– Вот. То есть с какой это стати он своим людям будет там устраивать козу на возу? В котле варить, на сковородках жарить? Они вроде как ему отслужили исправно, теперь на отдых пора. Вот и получается: ад – это рай для тех, кто при жизни грешил. Иначе дьявол, выходит, сам на бога работает?
– Получается, что так. Хотя мне, собственно, наплевать, я атеист.
– И ты небось тоже в бога не веришь? – наклонился Ильницкий к пацану. Тот помотал головой. – С одной стороны, верно все. Где тот бог? Кто видал? С другой – мало ли, по жизни осторожнее надо быть, ее, жизни той, всего ничего, кот нассал, а потом что? Может, потом вся самая жизнь и начинается, а мы ее заранее сами себе изгадили.
Ильницкий умолк и шел дальше, глубоко задумавшись. До тех пор, пока не увидел птиц.