Лицо отмщения
Шрифт:
вдруг продекламировал Лис. — Блин горелый, все-таки Хлебников будто что-то знал.
— Я повинуюсь, — между тем, отставая, склонил голову королевский советник. — Все будет, как вы прикажете, мой государь.
— Мой герцог! — Йоган Гринрой распахнул двери залы и, разбросав руки, точно для объятия, появился перед Конрадом Швабским.
— Ты?..
Рыцарь Надкушенного Яблока огляделся, затем задумчиво ощупал себя и заявил:
— С утра был я. Я упросил не
— Раз ты здесь, то, полагаю, и она тут?
— Насколько я понимаю, вы имеете в виду императрицу? — Лицо Гринроя приняло задумчивое выражение.
— Да, проклятие!
— Она здесь.
Конрад бросился в соседнюю комнату и остолбенел на пороге. Пред ним, сияя голубыми, чистыми, как небо Адриатики, глазами, неземным видением, скромно потупившись, стояла Никотея. От неожиданности Конрад не нашелся, что сказать, поклонился, заскочил обратно в комнату и прикрыл дверь.
— Это кто? — почему-то шепотом спросил он.
— Мне представлялось, что я уже сказал. Это — императрица.
— Ты, что же, наглец, дурачить меня вздумал?
— Ну что вы, ваше совершенство, в этом никому не дано преуспеть!
— Где императрица?
— Если вы имеете в виду Матильду, дочь покойного короля Генриха Боклерка, то, насколько мне ведомо, она не так давно обручилась с князем рутенов с непроизносимым именем. Сей князь взошел на английский престол, и отныне его величают Гарольдом III. В связи с этим она перестала быть императрицей.
То же прекрасное видение, что с таким нетерпением ждет вас по ту сторону двери, — племянница василевса Иоанна Комнина. И можете мне поверить, нигде не найти вам девицы более достойной известного вам титула. А посему я, как верный слуга, исключительно заботясь о благе господина, привез вам не бывшую государыню, но императрицу будущую.
Конрад Швабский поглядел на ухмыляющуюся физиономию «преданного слуги», затем вызвал в памяти ангельский лик племянницы императора ромеев.
— Ступай.
— Но… мой господин, я поизносился и поиздержался в пути, свершая немыслимые подвиги в вашу честь.
— Ступай! — с нажимом повторил герцог.
— Нет, конечно, я, как рыцарь, готов с терпением и гордостью сносить все удары судьбы. Но, быть может, вы скажете, что отвечать тем злоязыким негодяям, которые, увидев меня, осмелятся называть моего доброго господина скрягой, а то и попросту нищим, которому, ясное дело, недоступна добродетель щедрости…
— Ступай, Гринрой, я не желаю тебя видеть! — уже борясь с приступом хохота, закричал Конрад Швабский. — И придешь утром. За наградой.
— Вы, как всегда, правы, мой государь! Хорошая баня и обед сейчас мне никак не помешают!
Бернар извивался и корчился в судорогах, потрясая окровавленным мечом.
— Это дьявол! Это сам дьявол! Рубите его! Я велю вам, рубите его! Ибо мечи ваши — молнии Господни!
— Где
— Где? — Гуго де Пайен перехватил запястье бьющегося, точно в лихорадке, родича и мягко выдернул меч из пятерни. — Я не ведаю, каким образом мы здесь очутились, но сама местность мне хорошо знакома.
— Вот даже как?
— Да. В полулье отсюда расположен Клерво. А вон туда, — Гуго махнул рукой на север, — два часа пути до Пайена. На этой пустоши мы в детстве охотились на зайцев.
— Но как мы очутились здесь?
— Я же сказал, не знаю, — отрезал де Пайен.
— И что делать с этим? — один из рыцарей поднял с земли серебряное блюдо, на котором лежала окровавленная бездыханная голова. — И преосвященный Бернар…
— Слушайте меня, — прервал речи соратников магистр. — Сегодня вы поклянетесь никому и никогда не говорить о том, что произошло. Забудьте вообще, что были в Британии. Голову я спрячу! В Пайене есть где надежно скрыть подобную вещь. Аббата мы отвезем в Клерво и скажем, что по пути он заболел. Будем уповать на небеса и верить, что прежняя ясность ума вернется к нему.
— А ежели пойдут слухи? Там ведь было столько народу…
— Твердите одно: в Святой земле мы обрели величайшее достояние христианского мира — истинную нетленную главу Крестителя Иоанна, и она поведала нам многие тайны. Место же сохранения оной главы есть величайший секрет ордена. Клянусь! — проговорил, давая пример, сам Гуго де Пайен, кладя руку на рукоять меча с упрятанными в ней святыми мощами.
— Клянусь!
— Клянусь!
— Клянусь!..
Эпилог
Наступив на хвост змее, главное — не тратить время на извинения.
Дож недоуменно открыл глаза. Рассветные лучи только-только пробивались в окна, давая понять, что лишь монахам для заутренней пристало вставать в такую рань. Однако же слуга не сильно, но упорно трясший его плечо, был неотвязчив, точно полуночный комар.
— Ну что еще такое? — проговорил недовольно правитель Венеции.
— К вам дон Анджело Майорано.
— В такую-то рань? — Дож протер глаза. — Он что, жив?
— Более чем жив, — со вздохом отвечал слуга. — С первыми лучами солнца «Святой ангел» пришвартовался в бухте Риальто, и дон Анджело поспешил нанести вам визит.
— Какой еще визит? Пусть убирается и приходит в час приема.
— Мой повелитель, его люди обезоружили стражников у ворот и в коридорах дворца, и сейчас он держит острие кинжала у горла вашего мажордома.
Дверь спальни распахнулась, в нее спиной, пятясь, вкатился испуганный толстяк-мажордом, а вслед за ним — человек чуть выше среднего роста, с лицом довольно приятным, когда б не чувствовалась в нем не особо скрываемая опасность для всякого двуногого существа.