Личный ущерб
Шрифт:
— Ничего у меня не отвисло.
— Как ты могла заметить, Уолтер — зануда, но анекдоты любит. — Затем Робби переключился на присяжного заседателя, терзавшего его вопросами во время судебного разбирательства на прошлой неделе, но быстро прервал себя: — Да пошел он ко всем чертям, этот присяжный! Лучше поговорим об Уолтере. Колоритная фигура, ничего не скажешь. Кстати, он какое-то время работал помощником судьи, с которой у меня была связь.
— Не понимаю.
— А что тут понимать? Среди судей иногда попадаются вполне приятные женщины. Впрочем, это длинная история.
— Представляю!
Женщина-полицейский в светящемся
— Разумеется, ты тоже считаешь меня отъявленным бабником. Так вот, это просто игра, по крайней мере, сейчас. Пусть люди думают, что у меня каждый день новая женщина. Пусть. Это приятно возбуждает. И все. Ведь некоторым кажется, будто они в жизни пропускают нечто важное, что где-то там в данный момент происходит такое… — Он улыбнулся. — Ну а я им подыгрываю. Можешь не верить, но когда Рейни заболела, я перестал ей изменять. Сам не понимаю почему. Было, все было, чуть ли не прямо после свадьбы. А тут раз, и как ножом отрезало. — Робби пожал плечами. — Мне вдруг это показалось противным, грязным. В общем, предательством. Хотя все равно я скоро овдовею.
Теперь Ивон была рада, что не видит его глаз. Откровения Робби порой сильно сбивали с толку. Она не знала, что ответить.
— А зачем ты ко мне все время клеишься? Тебе приятно мое унижение? Только не говори, что это тоже игра.
— Вот здорово! «Унижение». «Бесчеловечность». Давай же, выдай все остальные хиты Глории Стайнем [18] . Просто удивительно, почему некоторые женщины воспринимают внимание мужчины, как унижение? Какая глупость!
— Смотря в какой форме он это внимание выражает.
18
Глория Стайнем (р. 1934) — писательница и журналистка, известная феминистскими взглядами.
— Да глупость все это. — Робби сжал губы. — Вряд ли ты когда-нибудь встретишь мужчину, который любил бы женщин больше, чем я. Они для меня — самые лучшие существа на свете. И не только в горизонтальном положении. Понимаешь? Женщины — это соль земли.
Ивон быстро проверила, не ухмыляется ли он — вроде бы нет, — но в его искренность до конца не поверила. На тротуаре молодой парень тащил за собой чемодан на колесиках. Он был в ярком вязаном пуловере, высоких кроссовках и, несмотря на январь, шортах. «Приехал на каникулы, — подумала Ивон, — покататься на лыжах». На мгновение она забыла о Фиворе и вообще обо всем. Вспомнились дом, горные склоны, покрытые снегом, свист ветра в ушах, когда проносишься по ним на лыжах.
— Послушай, — сказал Робби, — неужели ты до сих пор не поняла, что у меня такая маска? А у тебя своя. Нравится нам это или нет, но мы обязаны их носить. Разве нет?
— Наверное, — вздохнула Ивон.
— Тогда перестань брыкаться. Хорошо? А то мы с тобой разговариваем по делу, все нормально, но стоит мне улыбнуться чуть теплее, и ты сразу же отпрыгиваешь на три метра. Расслабься. Хорошо? Я не сделаю тебе ничего плохого. К тому же, поверь, я уже уловил, в чем дело.
— И в чем же?
Некоторое время Робби молча размышлял, надув губы, рассеянно трогая правой рукой панель термометра на ореховом приборном щитке.
— Я играл на сцене. Наверное, тебе это известно из моего досье.
— Ты показывал мне фотографию «Шоу адвокатов».
— Да это все чепуха! — воскликнул он. — Я говорю совсем не об этом. Еще со школы и потом в колледже я мечтал стать актером. Хотел играть на сцене. Это было что-то вроде тяжелой болезни. Я не пропускал ни одной премьеры. Ходил за кулисы, знакомился с актерами. Поначалу меня просто бросало в пот, стоило оказаться рядом с кем-то из них, даже если на сцене актер изображал лакея. Я жаждал, чтобы он ко мне прикоснулся и передал частицу своей ауры. Именно поэтому я люблю разборы дел с присяжными. Понимаешь? Причина в том, что я несостоявшийся актеришка.
Робби крепко сжал руль и надолго замолчал, захваченный воспоминаниями. Затем, словно очнувшись, продолжил:
— Так вот, у тебя что-то не получается. Ты играешь в офисе роль Ивон Миллер из Айдахо, рассказываешь о себе всякие байки даже без дрожи в голосе, но лишь подумаешь, что я могу прикоснуться к твоей руке, как у тебя начинает сокращаться желудок. Это видно по лицу. Тем самым ты вроде как говоришь: «Я могу играть эту роль, но только до определенного предела». Так не годится. Это непрофессионально. Ведь что говорил Станиславский: «Актер должен погружаться в роль полностью, до конца». Играя, ты не можешь оставлять нетронутой даже маленькую частичку себя. Это как принимать ЛСД. Лучше не отправляйся в путешествие, если тебя тревожит, вернешься ли обратно.
— Как интересно, — промолвила она с улыбкой и отвернулась к окну, где на стекле уже образовалась узкая дорожка, образованная ее теплым дыханием.
«Надо же, как заливает! Будто соблазняет дочку фермера. Скоро скажет: „Давай займемся этим, чтобы согреться“».
— Ладно, — усмехнулся Робби, — вот тебе пример из жизни. Однажды во время летних гастролей я работал с Шеин Конро. Знаешь ее? Ну та, которая ведет «Точку зрения» по телевизору.
Ивон никогда не видела этого шоу, но фамилия актрисы была ей знакома, она периодически мелькала в прессе, когда речь шла о знаменитых лесбиянках.
— Ты не представляешь, какой талант! — воскликнул он. — Тогда ставили «Оклахому». Она играла Ало Энни, девушку, которая не может сказать мужчине «нет», а я — Али Хакима, парня, которого она дурачила.
— Актеров выбирали по принципу типажности? — спросила Ивон.
Он проигнорировал вопрос и нахмурился.
— Да, вот такую мы играли пьесу. И учти, Шеин никогда из своей ориентации секрета не делала. Она как раз в то время крутила с одной гримершей. Совершенно открыто. Но когда мы целовались на сцене, она демонстрировала такую страсть! Ты не поверишь, прижимаясь ко мне, Шеин вся трепетала. Меня это даже слегка пугало. Представляешь, на сцене она переставала быть той, кем была. Вот что значит великая актриса. Входила в образ точно по Станиславскому. Вот что такое талант.
— Погоди, — встрепенулась Ивон, ухватившись за подлокотник сиденья. — Я правильно понимаю? Значит, ты такой горячий, что перед тобой не в силах устоять даже лесбиянка?
Робби затормозил, и машина резко дернулась.
— Вовсе нет.
— Черта с два.
— Ты думаешь, я считаю тебя лесбиянкой?
— А разве нет? Так хорохоришься, а мне наплевать. Разве так бывает?
— Кончай фантазировать.
— Разумеется, именно так ты думаешь. А иначе почему же я строю постную физиономию, когда мне предоставляется такая чудесная возможность?