Личное счастье
Шрифт:
– Ах, Лиза! – отвечала Сонечка, поняв этот взгляд. – Да неужели ж ты ничего не слыхала?
– Слыхала, но, знаешь, я…
– Не верила? Как же, как же! Он мой благодетель! Он грех мой прикрыл и не может этого забыть. Лиза, он великодушен! – раздражительно протянула она и опять закашлялась, со слезами на глазах. – Говори всё! – крикнула она.
Лизавета Павловна, чтоб угодить ей, торопливо передала свою историю. Очень сократила её и многое пропустила. Рассказала между прочим, что была учительницей сначала в одной губернии, потом в другой, наконец
Минут десять рассказывала она. Сонечка жадно слушала, и на восковом лице её вспыхнул двумя пятнами густой румянец.
– Ты знаешь, – сказала она ей тихо, – ты первый живой человек, что я вижу с того времени. Я даже газет не читаю… Ах, то время! – вскричала она, сцепив руки и закинув голову в отчаянии. – Помнишь, ты разрешила мне одной личное счастье. Всё погибло, – прошептала она потом… – Лиза, будем же говорить! – сказала она через минуту, встрепенувшись. – Будем скорей говорить… Моя теперь очередь…
Она обняла Лизу и заплакала.
– Нет, зачем! – промолвила она сквозь слёзы. – Ты уже всё знаешь… Моя история коротка…
У Лизаветы Павловны задрожали губы, и она сделала большое усилие, чтоб самой не расплакаться.
– Да? По крайней мере, догадываешься? Посмотри, как я глупа! Никто не виноват – я сама в гроб легла. И лежу, и терзаюсь… Знаю, что гроб, и что можно сбросить крышку и уйти на свет Божий, к живым людям, а лежу! И буду лежать, пока в самом деле не умру. Как это, однако, некоторые люди странно устроены! – заметила она после паузы, как бы с удивлением, и вытерла слёзы, зловеще кашлянув. – Не правда ли, Лиза?
– В самом деле, кто тебе мешает? – серьёзно и ласково сказала Лизавета Павловна и взяла её за руку. – Тебе надо в деревню, на свежий воздух, на молоко… Поедем ко мне, в мою избу. Будешь рисовать до осени, писать, книжки читать, а там поправишься и вместе сообразим, как дальше быть… Что муж? Да он и слова не посмеет…
– Лиза! – сердито вскричала Сонечка. – Ты его не знаешь! Не знаешь! – беспомощно заключила она.
Потом махнула рукой и сказала:
– Нет уж, куда!..
Лиза вздохнула.
«Вот оно, личное счастье!» – подумала она.
– Бываешь где-нибудь? – спросила Лиза подругу.
– Нигде, – сказала Сонечка. – Он ревнив до отвращения и делает сцены. Иван Иванович… Чуфрин, тот, кого я любила, не знаю зачем… Ах, неправда, Лиза, я его ужасно любила, осмысленной любовью! Он умер… Нет его! А этот думает, что я ещё могу полюбить… Кого? Иногда он сам упрашивает ехать с ним в гости, но я – ни за что!
Она боязливо прислушалась.
На дворе звякнула цепь.
– Мне всегда кажется, что это моя цепь, – прошептала
И ещё прислушалась.
– Это он! – молвила она, шёпотом. – Лиза, это он!
В галерее, куда из гостиной выходили окна, мелькнула фигура Лозовского. В передней он снял пальто и вошёл в комнату, окинув быстрым, подозрительным взглядом жену и гостью.
– Кто это? – спросил он невежливо и резко.
Лизавета Павловна хорошо знала его, потому что была его ученицей вместе с Сонечкой, и удивилась перемене, какая и с ним произошла за эти годы. В его чёрных волосах серебрилось много седины, он был теперь очень худ, и щёки его ввалились и тоже были жёлтые, восковые, как и у Сонечки, а глаза блестели тревожно и зло.
– Я – Лоскотина, – сказала Лиза, протянув ему руку.
– А-а, – проговорил он сухо, – помню! И много наслышан!
И коснувшись её руки холодными пальцами, опять окинул её и жену подозрительным взглядом.
Лизе стало неловко. Сонечка сидела на краю дивана, выпрямившись, и смотрела недовольно в угол. Лозовский молча ходил по гостиной торопливыми шагами, кусая губы и потирая руки. Так в молчании прошло минуты две.
Лиза, как бы продолжая прежний разговор, спросила:
– А рисование ты совсем бросила?
– Бросила и отлично сделала, – ответил за жену Лозовский, и в голосе его слышалась враждебная нота. – Скоро фотографию изобретут такую, что краски будет передавать.
– Ведь, ты и лепила, Сонечка?
– Подругу приехали проведать? – начал Лозовский, останавливаясь перед гостьей. – Так вы пожалейте её, коли любите! О прошлом прошу не говорить. Для неё вредно волноваться… Какая там скульптура!.. Скульптура!..
Он зашагал.
Лиза вспыхнула. Она сделала движение и, должно быть, разразилась бы речью против Лозовского, если б не Сонечка, бросившая на неё умоляющий взгляд. Лиза оборвала себя на полуслове.
– Что вы хотели, сударыня, сказать? – опять начал Лозовский. – Два слова в защиту изящных искусств? Ха-ха-ха! Это просто из рук вон! Живопись, ваяние, стихи! А муж, позвольте вас спросить, что такое? Имеет ли он право требовать, чтобы жена шла с ним об руку, помогала ему, была хозяйкой дома, уважала его вкусы? Я ненавижу пустяки! Труд! В труде наслаждение! А захотела эстетики – вот тебе картины! Любуйся!
Он указал рукой на стены. В тоненьких багетных рамках висели олеографии, изображавшие одна – итальянского мальчика, другая – девушку, разбившую кувшин с молоком.
– А захотела скульптуры – вот тебе и скульптура!
И он сделал жест по направлению к этажерке, на которой стояли гипсовые Фауст и Гретхен, пожелтевшие от времени.
Лиза хотела возразить, но Сонечка сказала:
– Это совершенно верно, Лиза.
Произнесла она эту фразу мёртвым голосом, прямо глядя на Лизу потухшими глазами. Лозовский следил за женой.
– Ну, вот видите, таково и её мнение; у нас одинаковые взгляды. Пожалуйста, не говорите с ней о прошлом, ещё раз прошу вас. Доктора запретили.