Личная терапия

Столяров Андрей

– Она мне грубит, – с досадой говорит Марита Сергеевна. – Я ее вежливо спрашиваю: когда ты вернешься? Не запрещаю, пусть идет куда хочет. В ответ – бормотание, «это не твое дело»… А вчера, между прочим, вернулась в половине двенадцатого. Я же волнуюсь. Вы понимаете – вдруг с ней что-то случилось?..

Она делает еще глоток коньяка. Я в свою очередь отпиваю кофе и, чуть наклоняясь вперед, объясняю Марите Сергеевне, что, как ни странно, грубость в такой ситуации – признак выздоровления. Грубит – значит начинает реагировать на обстановку. Вы вспомните, как совсем недавно Геля целыми неделями просто не выходила из дома. Запрется у себя в комнате и не отвечает ни на какие вопросы. Вот, что удалось за эти три месяца переломить: отчаяние, апатию, безразличие… Если у Гели сейчас обнаружились некие интересы, неважно – какие, важно, что они вообще появились, это следует только приветствовать. В какой бы форме они первоначально ни выражались. Вообще – больше доверия. Геля – уже вполне самостоятельный человек. Не стоит относиться к ней, как к ребенку. Попробуйте

несколько иной эмоциональный рисунок. Попробуйте относиться к ней, как к подруге, которая имеет право на личную жизнь. Попробуйте «растворить негатив». Пусть не столько вы будете за нее беспокоиться, сколько она – за вас. Повысьте статус ее ответственности. Обычно это дает хорошие результаты.

– Ей восемнадцать лет, – строго говорит Марита Сергеевна. – Какая в восемнадцать лет может быть личная жизнь?

Я также строго напоминаю ей, что у нее самой в восемнадцать лет уже была дочь. Или в девятнадцать? Впрочем, принципиального значения это не имеет. Вас, наверное, контролировали ваши родители? Вам, наверное, запрещали – то, другое и третье? Вам, наверное, прожужжали уши – как должна держать себя молодая девушка? И что в результате? Вспомните. Как вы к этому относились?.. Извините, пожалуйста, что я об этом заговорил, но здесь важно понять внутреннюю механику ситуации. Если вы не хотите, чтобы Геля повторила «версию матери», дайте ей больше свободы. Не пытайтесь навязывать свою реальность. Не господствуйте, станьте не сюзереном, а другом. Это, конечно, тоже не гарантирует от… некоторых экстремалей… но, по крайней мере, их вероятность существенно понижается…

Мне немного стыдно, что я изрекаю такие банальности. Однако я уже убедился, что хуже всего воспринимаются как раз самые тривиальные вещи. Наверное, они «замыливаются» от частого употребления – выцветают, стираются, становятся схоластическими. Их требуется очистить, чтобы первоначальный смысл вновь засиял.

К тому же, мне сильно мешает то, что Марита Сергеевна сегодня так выразительно прорисована. Она сидит прямо, немного прогнувшись, и от этого грудь заметно выдается вперед. Твердые и, вероятно, горячие сосочки ее натягивают тонкую ткань. У меня внутри – дрожь. Сердце не бьется, а как будто вибрирует, стиснутое волнением.

Впрочем, слушает Марита Сергеевна очень внимательно.

– Так вы полагаете, что все будет в порядке? – спрашивает она.

Я заверяю ее, что именно так и будет. Ведь ничего уникального в Гелиной ситуации нет. Несчастную любовь в юности переживает практически каждый и, не знаю уж к счастью или к несчастью, но эти переживания не смертельны. Единственное – не допускать зацикливания на отрицании. А для этого – терпеливо, не ожидая быстрых успехов, налаживать внутрисемейные отношения. День за днем, шаг за шагом, не позволяя негативным эмоциям выплескиваться наружу. Доверие не возникает сразу – одним-единственным усилием воли. Доверие создается медленно, за счет ежедневной кропотливой работы. Трудности здесь будут не только у Гели. Трудности здесь, прежде всего, будут у вас. Вам самой нужно этому научиться.

– Я поняла, – говорит Марита Сергеевна.

И по тому, как она кивает, по лицу ее, скованному напряженным вниманием, по острому блеску глаз становится ясно, что она действительно поняла.

Хотя бы здесь я могу быть спокоен.

Затем Марита Сергеевна вручает мне конверт с деньгами. Это – мой гонорар за истекший месяц. Я хочу объяснить ей, что, возможно, особой заслуги тут у меня нет. Геля, скорее всего, выкарабкалась бы из кризиса и без моей помощи. В психотерапии вообще никогда нельзя быть ни в чем уверенным. Это не математика, где полученный результат можно проверить самыми различными способами. У нас, к сожалению, подобная объективизация не достижима. Мне поэтому всегда неловко брать за работу деньги.

Однако ничего такого я объяснить, к счастью, не успеваю. Марита Сергеевна неожиданно спрашивает – не найдется ли у меня еще пары минут. У нее есть вопрос, который она хотела бы обсудить. Если, конечно, вы действительно никуда не торопитесь.

При этом она порывисто подается вперед, так что наши лица сближаются, смотрит прямо в глаза – я вижу прозрачную влагу, где отражаются голубые просветы окон, твердыми пальцами касается моей ладони и так вздыхает, как будто у нее в легких давно не было воздуха.

– Слушаю вас, – говорю я деревянным голосом.

Марита Сергеевна еще несколько секунд пребывает в этой опасной близости, а потом снова откидывается назад и кладет руки на подлокотники.

Суть ее вопроса сводится к следующему. В последние месяцы она постоянно испытывает какое-то изматывающее чувство усталости. Никогда раньше у нее этого не было. То есть, было, конечно, но все же не до такой степени. Она всегда умела преодолевать минутную слабость, и у нее, можно не преувеличивая сказать, хватало энергии всегда и на все. А теперь она буквально заставляет себя вставать по утрам: еще, наверное, с полчаса не может потом собраться с мыслями. Предстоящий день повергает ее просто в какой-то ужас. Сколько проблем, сколько трудностей, и все их нужно каким-то образом урегулировать. Страшно даже об этом помыслить. То, что раньше радовало ее – новые контракты, переговоры с партнерами – теперь пугает и приводит в смятение. Иногда она просто вынуждена запираться у себя в кабинете и минут двадцать-тридцать сидит, бессмысленно уставясь в пространство. Ей ничего не хочется делать. Вечером же, когда она возвращается с работы домой, у нее нет сил на самые элементарные

вещи. Ну, там – постирать, погладить, приготовить что-нибудь из еды. Она в жутком изнеможении валится на тахту, и способна лишь тупо смотреть оттуда в экран телевизора. Вот такова ситуация. Не могу ли я здесь что-нибудь посоветовать?

Марита Сергеевна смотрит на меня с надеждой. Чтобы выдержать паузу, я допиваю кофе и, достав сигареты, тоже закуриваю. Что я могу ей сказать? Некоторые врачи уже называют синдром хронической усталости «болезнью цивилизации». Марита Сергеевна довольно правильно описала его симптомы. Это действительно – быстрая утомляемость, ухудшение памяти, рассеивание внимания, отвратительное настроение, раздражительность. Как правило, человек просыпается уже смертельно усталым: открывает глаза и понимает, что не в силах подняться. Причем усталость, которая наблюдается при этой болезни, в корне отличается от ежедневного «естественного» физического или умственного утомления. Обычное утомление проходит после отдыха или смены вида деятельности, а при синдроме усталость не только не исчезает, но – накапливается все больше и больше. Упадок сил сопровождается иногда субфебрильной, то есть слегка повышенной температурой, иногда – головными болями, а иногда – даже увеличением лимфоузлов. Причем, причины здесь, как и в случае с депрессией, непонятны. Часть исследователей полагает, что СХУ имеет вирусную природу. Другие считают его источником нарушение в организме обмена фосфолипидов. А некоторые, учитывая современное воздействие стрессов, окружающих человека, настаивают на его чисто психологическом происхождении. Интересно, что Марита Сергеевна находится тут в «группе риска». Считается, что женщины болеют «синдромом хронической усталости» почти в два раза чаще мужчин. Создан даже психологический портрет потенциальной жертвы: энергичная женщина в возрасте, примерно, от тридцати до сорока пяти лет, с повышенной восприимчивостью и остро выраженным чувством долга, в повседневной работе ориентированная на труд и собственную карьеру. Совпадение с Маритой Сергеевной один к одному. И прогноз для нее, к сожалению, тоже не слишком благоприятен. Излечение от «синдрома усталости» занимает, как правило месяцы, иногда – целые годы. Процедура мучительная. Причем, без всякой гарантии на успех. А так – депрессия, невозможность жить, постоянные, навязчивые мысли о самоубийстве.

Правда, лично я полагаю, что дело тут обстоит несколько иным образом. Не «синдром хронической усталости» порождает как следствие депрессию и суицид, а, напротив, депрессия, выросшая и уже впитавшаяся в сознание, вызывает у человека чувство бессилия и постоянной усталости. Случай же с Маритой Сергеевной – это то, что мы называем «исчерпанностью горизонта целей». Я хорошо представляю себе эту ситуацию. В течение многих лет перед Маритой Сергеевной стояли две очень трудных задачи: во-первых, выжить с ребенком, оставшись без мужа и, как я могу догадываться, без какой-либо помощи со стороны, а во-вторых, найти себе место в жизни – такое, которое бы ее более-менее обеспечивало. Собственно, это была одна задача, и все силы, всю свою энергию Марита Сергеевна отдавала исключительно ей. Кстати, потому, вероятно, и не вышла замуж во второй раз. И вот теперь эта задача в основном решена. Геля выросла и становится самостоятельным человеком, а сама Марита Сергеевна возглавляет довольно крупную фирму. Я никогда не спрашивал, чем именно она занимается, (занимается чем-то; скорее всего – экспорт-импорт), однако зарабатывает она, вероятно, раз в двадцать-тридцать выше среднего уровня. Об этом можно судить хотя бы по ее квартире. То есть, сейчас эта задача действительно решена. И, разумеется, сразу же возникает вопрос: что дальше? Зачем дальше жить и для чего прилагать такие титанические усилия? Это, кстати, самый опасный вопрос, какой только может задать себе человек. Потому что, задав его, он вдруг начинает видеть тщету собственного существования. С внезапным ужасом, который ранее был ему незнаком, он обнаруживает, что все, чего он так страстно хотел, неожиданно обесценилось, все, к чему он стремился, особого значения не имеет. Прежний смысл жизни, ощущаемый интуитивно, полностью истощился, а никакого иного смысла у него в жизни нет. И вот тогда – чувство надвигающейся пустоты, чувство бессмысленности, чувство растерянности и тревоги. То есть, именно то классическое депрессивное состояние, из которого потом так трудно выкарабкаться.

Всего этого я Марите Сергеевне опять-таки не говорю. Сказать так – значит отнять у нее всякую надежду на выздоровление. Этого нельзя делать ни в коем случае. Депрессия, к сожалению, представляет собой ту исключительную болезнь, где правда не только не помогает, а, наоборот, еще сильнее деформирует человека. Поэтому я сначала прошу у Мариты Сергеевны еще чашку кофе, а потом спокойно и уверенно объясняю ей, что это – довольно типичный случай «постдеятельностной астении». (Кстати, данный термин я придумываю на ходу, он мне нравится, его надо будет включить в свой профессиональный язык). Любой человек, который много и постоянно работает, время от времени испытывает подобные приступы. Их переживали Наполеон, Александр Македонский, Эйнштейн, Черчилль, многие писатели, художники, композиторы, режиссеры. Александр Блок, если вы помните, пишет в своих дневниках о «смертной неизбывной тоске», а самоубийство, например, Стефана Цвейга вызвано, по-видимому, той же самой причиной. Это просто психологическая усталость всякой неординарной личности. (Я таким образом делаю Марите Сергеевне комплимент). Ничего страшного в этом нет. К счастью, уже существуют методы, чтобы преодолеть это действительно неприятное состояние.