Лицеисты

Московкин Виктор Флегонтович

— Что будем делать, Кузьмич?

— Хорошие сморчки пошли, Маркел. Люблю суп со сморчками. Объедение! Сходить разве?

— Ты так решил, Кузьмич?

— Ну, а что делать? Пока до Сороковского ручья топаем, солнышко выкатится. Собирайся да заходи за мной.

— А колотушка-то молчит, Кузьмич. Что бы это значило?

— Молчит, Маркел.

— Надо хоть бабу разбудить. А то опоздает на фабрику.

— Одни, что ли, пойдем, Маркел?

— Без баб-то складнее, думаю.

— Оно так. На первый раз и без них обойдемся.

По

коридору несется оглушающий грохот колотушки — наверстывает сторож упущенное время, торопится.

— Эй, выходи! Поспешай! — кричит в двери каморок.

— Где ты, дьявол, раньше был? — ругаются женщины и несутся на кухню, где с вечера стоит в неостывшей печи чай. Торопятся, гремят чайниками. В печке их десятки, поди-ка, сообрази, где он твой, распроклятый.

— Марья, мужик на работу пойдет или праздновать будет?

— Я ему, черту, попраздную.

— Будто сегодня не только у нас, а и в Питере и везде празднуют.

— Какое мне дело. Видно жрать есть, вот и празднуют.

— А мой еще в постели валяется. Уперся, как бык, только и ответ: «Сдалась мне эта фабрика…» И мне велит дома оставаться.

— Дура, если послушаешься.

— Не знаю, право, что и делать.

— Кузьмич! Не наберем мы сегодня сморчков.

— Это почему, Маркел?

— А ты посмотри, сколько людей идет. Гулянье в лесу будет, какие уж грибы.

— Всем достанется.

— Оно так… Лучше бы нам взять удочки. Вон ребята сидят. Наверно, не с пустом.

У Сороковского ручья, в тиши, привязана к кустам лодка. С веслами в руках сидит Егор Дерин — в праздничной красной рубахе с пояском, из-под картуза выбился пышный чуб. На корме с удочкой примостился Артем Крутов. Утро солнечное, веселое.

— Эй, дяденька Маркел! — кричит Артем, заметив рабочих на берегу. — Айда сюда, перевезем на ту сторону. Ландышей там полным-полно.

— Да на кой мне пес твои ландыши?

— У Иванькова собираются наши, дяденька Маркел. Песни петь будут и говорить, как жизнь устроена.

— Дьявольски плохо устроена, это я тебе точно скажу. Никуда не годится жизнь.

— Вот и пойдет там разговор, как сделать, чтобы по справедливости было. Наших много переправилось.

— Надо бы съездить, Кузьмич. Не беда, послушаем.

— Отчего не съездить. Не так уж часто собираемся без догляду.

Скрипят уключины, бьется о борт быстрая вода. Лодка ткнулась в травянистый берег. Артем соскочил, придержал ее, пока рабочие не вышли.

— Вон ель чернеет, туда направляйтесь.

И опять лодка режет воду, спешит на фабричную сторону. А к берегу все подходят, ворчливо сетуют:

— А говорят, ландыши появились. Где ж они?

— Так их же на том берегу полным-полно, — подсказывает Артем.

— Да что ты? — удивляются любители ландышей. — Сделай милость, перевези.

— Прямехонько вон к той ели направляйтесь, — напутствуют ребята своих пассажиров.

Снова

ждут. Многих перевезли, но Федор наказал: раньше восьми не уходить. Артем то и дело поглядывает на большие карманные часы — даны в пользование на целое утро, — каждый раз говорит одинаково:

— Терпеть надо.

На берегу показался Андрей Фомичев под руку с чернявой женщиной. Волосы кольчиками свисают ей на лоб. Она кидает в рот семечки и томно поплевывает. На плече у Андрея новенькая гармонь.

— Куда народ подевался? — недоумевает он. — На фабрике мужиков — шаром покати. Говорят, сюда двинулись.

— Вот и мы удивляемся. — Артем пожимает плечами, изображает растерянность. — Думали, гулянье будет, прикатили с Егором… Видать, все к Чертовой Лапе подались.

— Так там еще воды полно! — удивляется Фомичев. — Шагу ступить нельзя.

— Коли пошли, значит можно ступить.

Егор пристально и зло смотрит в спину Андрея, который нерешительно повернул налево, в сторону болота. Артему даже знобко от ненависти, которую он видит в глазах друга.

— Утопить его в трясине и делу конец, — шепчет Егор.

— Наши сами решат, что с ним делать. Как-никак — человек.

— Паскуда, а не человек. — Егор перегнулся через борт, плеснул воды на обожженное весенним солнцем лицо. — Таких только в болоте и топить.

Артем вынимает часы. Потом смотрит на берег — никого. Егор понял его без слов, развернул лодку, налег на весла. Пять взмахов — и на той стороне. Артем замотал якорную цепь за куст. Придирчиво осмотрел себя и Егора — на народ, чай, идут, — побежали к лесу, где собрались на маевку фабричные.

— Кузьмич, а ты со мной больше не хитри.

— Не пойму тебя, Маркел.

— Ну как же! Знал ведь, что здесь будет сходка?

— Знал, Маркел.

— Вот видишь, а мы корзинки с собой… Неудобно получилось.

— Спрячем их в куст. На обратном пути захватим.

— Смотри-ка, и женщины есть. Что же мы своих баб не взяли?

— Не последний раз, Маркел. Я понимаю, это только начало. Постой-ка… Здорово, Федор Степанович!

Навстречу им вышел Федор Крутов, торжественный и взволнованный — наверно, от озабоченности: впервые придется говорить на сходке. Русая бородка подстрижена, волосы аккуратно расчесаны. Новая сатиновая косоворотка с шелковым пояском — кисти до колен. А начищенные сапоги отражают солнце.

На лужайке, залитой светом, стояли и сидели группами человек около пятидесяти. Хлопало на легком ветру красное полотнище, рябила в глазах надпись из черных лаковых букв: «Долой самодержавие!» Знамя придерживал Василий Дерин. Такое же полотнище, но уже с надписью: «Российская социал-демократическая партия», привязывала шнурком к березовой сырой палке Марфуша. Ей помогал Родион Журавлев.

— Здорово, Алексей Кузьмич! Здорово, Маркел Андрианович! — радостно отвечал Федор подошедшим рабочим. — Располагайтесь пока.