Лицеисты
Шрифт:
Варенцова вглядывалась в него с искренним недоумением. И тогда он спешно поправился:
— Со стороны, может, преувеличиваю. Все может быть. По крайней мере, результатами я доволен…
В темноте он не видел бледности, разлившейся по лицу Баренцевой.
Приезжий гость не пошел в гостиницу, поплутал по улицам, а после направился в городское жандармское управление. В тот же вечер в Москву полетела шифрованная телеграмма:
«Л. А. Ратаеву. Сведений масса. Многое едва удержал в памяти, так как записок вести не мог. „Союз“ в руках у нас, вопрос лишь о способе
За шумом приводных ремней, жужжанием веретен людских голосов почти не слышно. Едко пахнет горелым маслом, хлопковой пылью. В углу, справа от входа в цех, над машиной склонились ремонтировщики. У них напряженные озабоченные лица. У приводного ремня задрался конец. Ремень хлопает с равными промежутками: чек-чек-чек… На него пока не обращают внимания: вот наладят машину и тогда сходят за шорником.
В дверь заглянул Василий Дерин, торопливо позвал Федора Крутова. Федор хотел выйти к нему, но заметил в проходе фабричного механика Чмутина. Идет стремительно, полы сатинового халата разлетаются в стороны, как крылья приготовившейся к полету птицы. Остановился у машины, тоже стал сосредоточенно слушать.
Увидев возле мастеровых начальство, поспешил к машине мастер Терентьев. На рыжей жесткой бороде налипли пушинки хлопка. Выпучил глаза, прикрикнул на ремонтировщиков важно:
— Торопитесь, ребята, сегодня сдать надо.
Чмутин оглянулся на него — понял, к чему сказаны были слова, — презрительно хмыкнул. Достал из кармана халата белоснежный платок, тщательно вытер лоб, холеные полные щеки — так делают, когда закончена трудная работа. Затем удовлетворенно кивнул ремонтировщикам, дескать, не мне вас учить, и поспешил по своим делам. Вытянув шею, мастер почтительно последовал за ним — может, начальство соизволит оглянуться, спросить что-нибудь.
И только тогда Федор вышел на лестничную площадку, вопросительно посмотрел на Дерина.
— Марфуша сейчас была. В каморки пришел студент, а за ним сразу слежка. Говорит, что спрятала у себя. Добивался или тебя, или меня.
— Может, Мироныч?
— Откуда я знаю. Надо идти, ждет она у ворот.
— Мне сейчас никак нельзя. Машину надо пустить.
— Без тебя пустят.
— Кто? Один Васютка Работнов. Чего он сможет!
— Ну, приходи, когда освободишься. Я пойду сейчас отпрашиваться. Да, — спохватился Василий, — еще новость. Утром арестовали Евлампия.
— Не болтай, — не поверил Федор. — За что его?
— Это их спрашивать надо. Из каморок взяли.
— И больше никого?
— В том-то и дело. Думай на что хочешь.
— Я постараюсь побыстрей вырваться и прибегу.
Арест Колесникова поразил Федора. Когда Евлампий сболтнул в курилке о появившихся листовках: «Марьи Ивановны подарочек», было понятно, за что взяли. В тот же день и был выпущен. Но почему сейчас?
Раздумывая об этом, Федор не заметил, как сзади появился старший табельщик Егорычев. Страж фабричный держал под мышкой штрафную книгу. Последняя запись
Девятнадцать оштрафованных за один день! Для ровного счету не хватает двадцатого. Найдет его старший табельщик и будет доволен: можно идти домой, ужинать и спать спокойно.
Рваный ремень отсчитывает: чек-чек-чек…
— Почему хлопает? — жизнерадостно спросил Егорычев. Как охотник при виде дичи замер, ждал ответа.
Занятый делом, Крутов машинально сказал:
— Пусть себе хлопает.
Егорычев подкрутил роскошный ус: в голосе мастерового слышится явная непочтительность. Раскрыл книгу и вывел химическим карандашом, медленно, наслаждаясь, цифру двадцать.
— Тридцать копеек штрафу, — произнес вслух.
Федор не оглядывается, не приподымает головы, прислушивается, не добавит ли Егорычев еще что. А мысли совсем о другом.
«Если это Мироныч, зачем он пошел в каморки? Как его пропустили на фабричный двор?»
Рядом с Федором неповоротливый, с заспанным лицом Васька Работнов. Рукава рубашки закатаны выше локтей, кожа на руках от постоянной машинной грязи в прыщах, темная косая челка прилипла к потному лбу.
— А за что тридцать копеек? — наивно осведомился он у табельщика.
Тот искоса посмотрел на парня, предупредил беззлобно:
— Поговори-ка, и тебя оштрафую.
— Легко вам эти штрафы даются, — обиженно сказал Васька. Он смотрит то на табельщика, то на Федора Крутова — почему не протестует? Федор пока не проронил ни слова, продолжает копаться в машине: чертова колымага не слушается, рвет ровницу.
— Теперь и тебе запишу, — ласково сообщает Егорычев. — Не хотел, да сам выпросил. За любопытство. Ему за непочтительность — тридцать, с тебя, думаю, двадцати достаточно…
В следующее мгновение он широко разевает рот, как рыба, выброшенная на берег. Это у Федора Крутова сорвался с гайки ключ, рука дернулась назад и локтем задела круглое выпирающее брюшко старшего табельщика. Егорычев силится перевести дыхание, на глазах появляются мучительные слезы.
— Прошу прощения, — говорит ему Федор и внимательно смотрит на помощника. — А ведь машина-то пошла, Васюха. Обрывов не видно.
Парень повеселел, трет подолом рубахи лицо — больше для того, чтобы скрыть плутоватую усмешку.
— Не могла не пойти, Федор Степанович. Для того и старались.
Егорычев отдышался, хрипло пригрозил:
— Прибавлю по пятьдесят копеек тому и другому.
Ему не ответили, и тогда табельщик сорвался на крик:
— По пятьдесят, слышите? — Засеменил по цеху. От ярости ослеп, натыкался на людей.
Федор взял из ящика ветошь, тщательно вытер руки.
— Вот и заработали мы с тобой, Васютка, — невесело сказал помощнику. Хлопнул по плечу парня. — Ладно, не горюй. Все это мы учтем и предъявим, будет время. Сбегай-ка за шорником, пусть ремень подошьет. А я отправился домой, дело есть.