Лицеист
Шрифт:
До лифта дошел довольно спокойно. И даже галантно пропустил Слугу вперед. А когда дверцы начали открываться, помог им двигаться чуть быстрее. Тут Валя тихонько прыснула, но я все равно протиснулся в слишком медленно увеличивающуюся щель и сорвался на бег.
В приемный покой медблока тоже ворвался… хм… намного быстрее, чем обычно, и чуть не своротил косяк. Но в операционную, увы, не попал: Валентина Алексеевна, обнаружившаяся в центре помещения, заступила мне дорогу и требовательным рыком отправила в ближайшее кресло.
Я попытался ее разжалобить —
— Не сядешь — отправлю остывать на улицу!
Сел. На самый край сидения и поставил дипломат у левой ноги. Заметив, что целительница нахмурилась, задвинул задницу до упора и опустил руки на подлокотники. Потом покосился на Замятину, возникшую на пороге, и от нетерпения закусил губу.
Через пару мгновений Валя шлепнулась рядом со мной и расплылась в предвкушающей улыбке, а Шахова продолжила издеваться:
— Лют, закрой глаза и не вздумай их открывать без моего разрешения!
Я послушался. А для того, чтобы «прабабка» не смогла придраться, закрыл глаза сгибом локтя и превратился в слух. Вовремя — не прошло и двух секунд, как зашуршала дверь операционной, и целительница снова перешла на рык. Только наехала не на меня, а на матушку:
— Слышь, стесняшка, не выйдешь к сыну прямо сейчас — верну все взад!
— Может, я надену что-нибудь другое?
— Можешь. ТОТ желтый купальник. Ибо НИЧЕГО ДРУГОГО Я ТЕБЕ НЕ ПОКУПАЛА!
Вышла. Судя по ритму шагов, нехотя. И получила приказ встать «во-он у той стены».
— Ну, наконец-то… — сварливо проворчала Валентина Алексеевна, а через пару мгновений, наконец, разрешила мне открыть глаза.
Я торопливо опустил руку и онемел: напротив меня, прислонившись спиной к стене, обнаружилась дико стесняющаяся рыжая девица лет двадцати-двадцати двух в розовом спортивном топе, лопавшемся на объемной груди, и узких брючках из какого-то тянущегося полимера!
Если бы не те самые глаза, то я бы решил, что Шахова меня разыгрывает. А так мигом оказался на ногах, включил голову и сделал комплимент, который просто не мог не понравиться:
— Валентина Алексеевна, на мой взгляд, этот шедевр — самый пик вашего творчества!
— Сын, ты одурел?! — жалобно спросила родительница. — Я же выгляжу, как какая-то малолетка…
— … с умопомрачительно красивым лицом и великолепнейшей фигурой! Кстати, мам, мышцы пресса, плеч и передней поверхности бедра — один в один твои прежние.
— Миш, ты ГРУДЬ ВИДИШЬ?! — взвыла она.
— Ага. И искренне считаю, что она тоже выглядит восхитительно!
— Но я Воздушница!!!
— И что с того? — «удивился» я, хотя, откровенно говоря, предпочел бы увидеть прежние объемы. — Тебя ведь
— Их можно перекрасить…
— Грудь тоже можно уменьшить. Но зачем? Ведь ты получилась, мам…
Не знаю, что она услышала в выделенном словосочетании, но отлипла от стены, развернула плечи и задала «контрольный вопрос»:
— Тебе правда нравится?
— Да. Очень. Единственный минус — растерянность во взгляде: она тебе не идет… — ответил я, вернулся к своему креслу, поднял с пола дипломат и подошел с ним к «прабабке»: — Валентина Алексеевна, это вам от нас с мамой в знак благодарности за исцеление и этот шедевр.
Целительница нехотя потянулась к ручке, потом посмотрела на меня расширенными глазами, цапнула дипломат, рухнула на колени прямо там, где стояла, дрожащими руками положила «подарок» на пол, осторожно подняла верхнюю крышку, увидела четыре вожделенные шкатулочки и сладострастно застонала:
— Нэцкэ Шоичи Сакураи! Четыре штуки!! Обалдеть!!!
— Все, мы ее потеряли… — с улыбкой сообщил я матушке, непонимающе уставившейся на личную целительницу Императрицы-Матери.
Ну да, в тот момент Шахова, стоящая в коленно-локтевой позе и ласково поглаживающая подушечками пальцев одну крышку резной шкатулочки за другой, выглядела… хм… незабываемо. Но подначивать «старушку» я и не подумал — перевел взгляд на Незаменимую и озадачил уже ее:
— Наша благодарность ТЕБЕ «прилетит» сегодня в районе десяти утра, так что до этого времени тебе придется покуковать тут, в Флигеле Мятущихся Душ. Но до десяти еще уйма времени, поэтому организуй маме, пожалуйста, какой-нибудь свитер или спортивный верх.
— Сейчас, мой господин! — протараторила Замятина и исчезла. А через считанные мгновения вернулась из крошечной смежной комнатки, в которой обычно переодевалась, и вручила родительнице новую, все еще запечатанную светло-розовую водолазку.
— Надеваем и вперед! — скомандовал я, подождал, пока мама оденется, и задал вопрос, в ответе на который нисколько не сомневался: — Кстати, Валь, что у вашей пациентки с состоянием вестибулярки, дыхательной системы и тонусом мышц?
— Замахиваться на «пятерочку», пожалуй, рановато, но километра два в среднем темпе пробежит только в путь!
— Замечательно. Тогда следуйте за мной.
— А Валентина Алексеевна? — спросила «пациентка».
— Ей сейчас не до нас: она вот-вот увидит первое новое нэцкэ! — мягко улыбнулся я и вышел в коридор.
В этот раз до лифта шел, никуда не торопясь, так как понимал, что маме, еще ни разу не выходившей из медблока, интересно разглядывать обстановку, коллекцию картин и фантастически красивый паркетный пол. Но до фойе было рукой подать, так что в какой-то момент мы все-таки вошли в кабинку, и я смог ткнуть в нужный сенсор. Пока спускались вниз, усиленно давил улыбку, лезущую на лицо. А когда дверцы поползли в стороны, сдвинулся к стене и повернулся к родительнице: