Лица
Шрифт:
В кабинете Бернард пробежал глазами свой тайный список, личный каталог, о существовании которого не подозревала даже секретарь. Для Жени ему требовался особый частный детектив — такой, которому можно было бы полностью доверять.
Руки Бернарда слегка дрожали. На коже проступали темные пятна, чуть больше веснушек — знаки возраста, заметные пока только ему. Если они станут увеличиваться, он их сведет, отстраненно подумал бизнесмен.
Такая отстраненность одолевала его всю прошлую неделю. И когда три дня назад позвонила Жени, он даже не мог с нею разговаривать. Бернард был потрясен своим открытием: наконец, несмотря
Бернард не мог вычислить, в какой точке следования иконы это могло произойти. Может быть, когда груз уже паковался в Канаде или раньше — когда похищали из хранилища в Москве? Безвинная ошибка или преднамеренный обман? В любом случае его надули, и единственная надежда вернуть настоящую икону заключалась в Жени. Киевскую Богоматерь ему обещали за опекунство над девушкой, и та останется подвластной ему, пока настоящая икона не окажется у него. Бесправная, Жени полностью принадлежала ему: не получив оригинала, он мог пригрозить отослать ее обратно. В качестве американской гражданки она окажется свободной, и тогда рухнет надежда на обладание подлинной Богоматерью.
Интерес, который проявляли к Жене Советы, хотя и совершенно другого рода, был на руку Бернарду. Подозрение, что она переписывается с отцом — крупным чиновником при Сталине — подхватила американская разведка и передала в иммиграционную службу. Теперь, пока ее не просветят насквозь, гражданства ей не видать.
В тайном списке Бернард нашел имя и позвонил по своей личной линии.
Доминику Занзору верить было можно — за четверть миллиона. Бернард обращался и раньше к нему — человеку, чьи интересы заключались только в работе, истинному профессионалу. К тому же не приходилось беспокоиться об «утечке» информации в Государственный департамент. Это помешало бы представлению Жени гражданства, если Бернард когда-нибудь решит, что ей следует его получить. А он был не намерен причинять Жени вред.
Жени так и не знала, почему не спросила у Бернарда о своих иммиграционных документах. Разговор по телефону получился каким-то путаным. Ладно, когда они увидятся. Она не очень беспокоилась: он ведь сказал, что делает все, что в его силах. А кто в Америке имеет большее влияние, чем Бернард Мерритт? Какие бы ни встретились бюрократические осложнения, он их преодолеет. Самой ей ничего не оставалось, как не делать ничего, и это было не так уж плохо — времени перед дипломом не хватало.
Нужно было дописать связанную с ее опытами в лаборатории прошлым летом работу: взаимосвязь действия некоторых видов токсинов и стерильности у крыс, подготовиться к экзаменам и собеседованию с членами приемного комитета Гарвардской медицинской школы.
Жени встречалась с ними порознь, большей частью в их кабинетах. Гинеколог с легким романским акцентом и прилизанными черными волосами ободрил ее, хотя задавал самые общие вопросы, будто они просто беседовали, и Жени заметила, что не делал никаких пометок. У нее
Кардиолог, маленький лысый человек с изрезанными морщинами лбом и огромными ладонями, обрушил на нее град вопросов, большинство из которых требовали односложных ответов: «да» или «нет». Через пятнадцать минут он остановился и оперся щеками на раскрытые ладони:
— Нам требуется больше женщин-врачей. В любом случае я буду вас рекомендовать.
В следующий четверг она вошла в кабинет молодого ортопеда. Тот взглянул на нее и тут же обескуражил замечанием:
— Бесполезная трата времени. Симпатичные девушки не приживаются в медицинской школе.
Жени чуть не рассмеялась. Врач сам был черняв и красив, словно известный киноактер в роли хирурга.
Озадаченный, он спросил, чему она улыбается. Но Жени не решилась ответить ему такой же лестной обидой, какую нанес он ей. И вместо этого сказала:
— Может быть, это и так. Но я решила поступить в Гарвардскую медицинскую школу и буду в ней изучать медицину.
Несколько мгновений доктор не отрывал от нее глаз, потом сам расплылся в улыбке:
— Будь я проклят, но ничего подобного никогда от девушек не слышал. Я провел собеседования с десятками, и ни малейшей твердости характера. Вы чертовски уверены в себе, мисс… — он заглянул в папку на столе, — Сареева?
Она села. Целый час ортопед задавал ей детальные заковыристые вопросы, а потом сказал:
— Успехов. До финиша вы, может быть, и не дотянете, но в вас есть изюминка и материал вы знаете. Когда поступите сюда, приходите ко мне осенью.
Это было последнее собеседование, и Жени почувствовала себя увереннее. Но в следующий понедельник она получила уведомление, что ей необходимо встретиться с психиатром доктором Рут Фарнейл.
Позже тем же днем от студентки из своего класса по биохимии она узнала, что только женщин — претенденток на поступление в медицинскую школу просят пройти психиатрическое обследование.
— Но это же немыслимо! Разве это не дискриминация? — удивлялась Жени, когда они выходили из здания.
— Она самая. Но ничего не поделаешь, если собираешься здесь учиться. Меня-то это не трогает — я собираюсь проходить подготовку в Швейцарии.
Расстроенная таким неравноправным требованием, Жени все же готовилась к встрече с доктором Фарнейл.
Когда в среду настало время идти к ней, Жени выбрала наряд, нарочито скрывающий ее женственность: шерстяную твидовую юбку, босоножки, сшитую на заказ рубашку. Пышность волос она скрыла, заплетя их в гладкую косу на затылке, коснулась тенями лишь кончиков ресниц, а губы мазнула бесцветной помадой.
Ступив на широкие ступени Шаттака, она оказалась под сенью грациозных колонн из серого известняка со спиралевидными капителями, которые копировали греческую архитектуру времен Гиппократа — отца медицины. И все же, думала Жени, проходя под ними, Сашрута в Индии оперировал носы за несколько столетий до того, как родился Гиппократ.
— Хирургия. Пластическая хирургия, — ответила она на вопрос доктора Фарнейл. Жени сидела напротив той на кушетке, обитой блестящей тканью цвета зеленого перца. Из кресла доктор Фарнейл пристально смотрела на нее, будто собиралась заключить в пробирку для опытов. «Ее глаза были зелеными», — отметила про себя Жени. Но светлее, чем обивка кушетки, бензольно-зелеными, решила она.