Лица
Шрифт:
— Понимаю, — он уже стоял на ногах. — Вот это лучший из всех возможных миров. Хочешь ради шутки заняться со мной любовью? Пожалуйста, если есть настроение. И семейное состояние при тебе. Поздравляю. Ты держала меня за дурака. Но не беспокойтесь, миссис Вандергрифф, я больше не потревожу вас своим вниманием, — он быстро вышел из рощицы и побежал по полю.
Жени окликнула его, а потом вскочила на ноги и быстро, как только могла, побежала вслед, зовя по имени.
Если требовалось, она могла бегать быстрее, чем он, и вскоре настигла Дэнни. Но когда она поравнялась с ним, он не замедлил бега, даже не оглянулся, и она побежала рядом.
— Дэнни,
Внезапно он остановился, притянул Жени к себе и зло, со страстью ее поцеловал. Она с такой же страстностью ответила на поцелуй.
Когда они наконец оторвались друг от друга, Дэнни спросил:
— Что же мне делать, Жени?
— Не знаю, — и в ее голосе, как и в его, прозвучала мука. Позволить Дэнни уйти из ее жизни — означало еще большее одиночество, которое она не смогла бы вынести. Но что еще было делать? Лететь с ним в Калифорнию? Нельзя. Она привязана к госпиталю. Подать уведомление об уходе, ждать недели, потом вылететь вслед за ним? — Не знаю, Дэнни. Поцелуй меня.
Он грубо ее поцеловал и отпихнул от себя, она вгляделась в его лицо.
— Нет, — заявил он с внезапной решимостью. — Мы не можем весь остаток жизни быть врозь. Ты должна получить развод.
— Но это не проблема. Пел не будет возражать. Дело в тебе и во мне…
— Развод! — настаивал он и вновь привлек для поцелуя. Жени не возражала, чтобы, выйдя из парка, они вернулись в ее спальню.
32
Когда Торе Джой исполнился месяц, Жени послала поздравительную открытку. Все это время она не получала вестей от Дэнни.
Минутная мечта, осязаемая не более, чем облака. Жени была глубоко уязвлена, хотя и убеждала себя, что все к лучшему. Что бы они не решили, в один прекрасный миг Дэнни все равно бы улизнул. Она ведь с самого начала знала, что ничего не получится. Еще восемь лет назад, задолго до свадьбы, в День Благодарения 1963 года, когда они в первый раз любили друг друга.
Она понимала это еще тогда, и с тех пор ничего не переменилось, кроме того, что утекли годы. Но с годами она стала более уязвимой. В двадцать семь более открытой для сомнений, чем в девятнадцать. «Неужели это зрелость, — грустно размышляла она, — различать оттенки вещей, а не видеть только белое и черное?»
По крайней мере она не обидит Пела. Просить его о разводе и сказать, что любит другого, значит серьезно ранить его. И вовсе необязательно: «другой» был словно перелетная пташка, летний гость. Причинил ей боль, но она не передаст эту боль Пелу, мужчине, который ее все еще любит.
В сентябре Жени получила фотографию двухмесячной Торы Джой. И так же ни слова от Дэнни.
В ноябре, когда птицы устремились на юг и в Центральном парке прекратилось цветение, Жени перестала ждать.
Она ехала с Пелом по Парк драйв в его машине с шофером. Пел заехал за ней в госпиталь после работы и сказал, что нужно поговорить. Наступал вечер, солнце уже село, и голый парк был сплошной тенью. Жени чувствовала, как напряжен Пел. Он сидел очень прямо на заднем сиденье лимузина и каждый раз, когда они проезжали под фонарем, быстро моргал.
Говорил он безликим голосом, почти помертвевшим от усилия сдержать чувства.
— Я снова переменил работу. То есть, я все еще в Международном валютном фонде. Но теперь меня направляют за границу. В чем заключается работа, станет яснее там, но в основном я должен
Жени ждала. Между ними на заднем сиденье было не меньше фута. Его официальный тон сковывал их обоих, но Жени поняла, что этого он и добивался.
— Я выставляю дом на продажу, Жени.
Машина затормозила перед красным светом, и Жени услышала собственные слова, произнесенные звонче обычного:
— Ты просишь меня о разводе?
Пока не сменился сигнал светофора, он не отвечал, потом повернулся, быстро моргнул и попытался улыбнуться, положил руку на кожу сиденья между ними. Жени накрыла ее своей ладонью.
— Я надеялся… — теперь его голос звучал естественно. — Все это время — четыре года. Нет, больше, Жени, — четыре с половиной…
— Я знаю, — прошептала она.
— Надежда — это тюрьма.
Странная улыбка, подумала она. Ее муж похож на отца.
— Тюрьма, — эхом отозвалась она. Почему же она ничего не предприняла, чтобы его выпустить.
— Это не твоя вина, Жени. Я сам был своим тюремщиком. Но теперь я уезжаю из страны и расставание должно быть незапятнанным, — он неодобрительно рассмеялся непроизвольной шутке. — Ты понимаешь, что я хочу сказать?
— Да.
В конце парка он спросил ее, не хочет ли она поужинать. Жени не ощущала голода и сказала, что хотела бы побыть одна.
Пел открыл было рот, чтобы попытаться ее переубедить, но лишь печально кивнул и, наклонившись вперед, распорядился шоферу поворачивать. У дверей дома Пел поцеловал ее так же мимолетно, как в тот вечер, когда они ходили в «Ла Каравеллу». Но теперь касание губ не напоминало первый поцелуй. В нем не было сладости обещания, только горечь прощания с любовью.
Они встретились снова в начале 1972 года, чтобы подписать бумаги, прежде чем Пел уедет в Европу. После этого оба оказались свободными, но Жени восприняла свободу, как потерю. Она говорила о своем браке, как о формальности, но сама не ожидала, что старые чувства вспыхнут, когда эта формальность у нее будет отнята. Многие годы Пел не был ей мужем, но оставался другом, словно брат, связывал с единственной семьей, которая у нее была в Америке. Лекс и Филлип умерли. Мег не хотела ее видеть после письма дочери. А теперь от нее уходил и Пел. Он оставался для нее тихой гаванью, в которой можно укрыться во время шторма. Но он уезжал из Америки, теперь уже не муж, и Жени снова должна была выплывать сама.
Год 1972/73 стал пятым годом Жени в интернатуре. Из общего отделения она перешла в хирургию и выбрала специальностью ортопедию, потому что чувствовала, что глубокое знание костей необходимо для реконструктивных и пластических операций. Из всех отраслей хирургии, ортопедия требовала больше всего физической силы, и Жени была единственной женщиной на этаже.
В ту неделю, когда она приступила к работе, ее шеф доктор Крис Соренссен уехал в отпуск. Его заменил хирург, чье самомнение и связи привели его в штат госпиталя. Вскоре Жени обнаружила, что доктор Радьярд Блеквелл ставит себя почти что превыше всего. Выходец из Англии, он смотрел на американцев сверху вниз. А как зрелый самец, звал женщин любого возраста «девушками» и рассматривал их естественными жертвами для грабительских развлечений.