Лица
Шрифт:
Безумие его предложения заставило Жени содрогнуться. Не было смысла говорить, что она все еще официально замужем. Он не просил ее руки, просто потянулся и взял ее. Она не знала его, а он не знал ее, если не считать самого естественного знания.
Он подобрал ее одежду и принес ей. Прижав одежду к груди, она смотрела, как Миках выходил из комнаты. Вид его внезапно ее напугал.
— Ты вернешься? — ее голос сорвался.
— Нужно кое-что сделать. Увидимся в кибуце, — он вернулся, сжал ее голову и грубо поцеловал. — До встречи.
Жени обвела взглядом пустую комнату и принялась
Миках закрыл за собой дверь. Жени не знала, где она находится и как добраться до больницы. Она оделась. Тело ломило. Руки безжизненно висели от плеч. И в этот миг ее вновь охватило желание. Внутри все заныло. Огромная волна вожделения всосала ее в себя…
Неужели прошедшая ночь доказала, что ее сущность — лишь потребности собственного тела. Никакой не хирург, а просто женщина, дочь своей матери…
Когда Жени вошла в больницу, операция Якова как раз начиналась. О ее ходе еще не было сообщений, но она должна была продолжаться около шести часов. Лоскуты кожи возьмут со спины и ягодиц и пересадят на голову. Жени представила полоски кожи, которые держат во влажной среде, пока хирург не окажется готовым их вживлять. «Интересно, есть ли кондиционер в операционной», — думала она. На такой жаре лоскуты кожи не долго сохранятся.
А почему кожу берут со спины и ягодиц? Ее подмывало спросить, потому что она провела ночь с Микахом. Ведь она грубая. Для лица больше подойдет с внутренней стороны бедер — хотя она знала обычное правило: донорскую кожу берут как можно ближе к месту пересадки.
Так почему же со спины? Жени поняла, что об этом она не слышала. Может быть, если попросить, ей позволят посмотреть операцию? В любом случае, на некоторые вопросы ей ответят. Ответили бы, если бы она их задала, вместо того, чтобы отправляться в маленькую пустую комнату.
Она взглянула на список, который дал ей Миках — имена и кабинеты. Большинство из них располагались в соседнем здании, как ей сообщила сестра. Жени направилась туда, но кабинеты оказались пустыми: то ли у профессоров были летние отпуска, то ли, как в Гарварде, принимали в определенные часы по предварительной договоренности. «У Микаха слишком большое самомнение, — решила она. — Вообразил, что все, даже профессора медицины будут в любое время к его услугам».
Но даже распахнутые настежь двери с табличками, коридоры и доски объявлений вселили в Жени чувство приобщенности. Знакомый дух университета, пусть даже чужого, привел ее в себя.
Решительными шагами Жени направилась в научную медицинскую библиотеку. Прошлая ночь была затмением, чем-то вроде экзорсизма. Воспоминания о Микахе меркли, рассеивались, точно ночные видения. К полудню возвращалось ощущение собственного я. Она была отцовской дочерью.
Таблички на иврите прочесть Жени не могла, но кое-где надписи были сделаны латинскими буквами, и имена очень напоминали те, или были такими же, с какими она встречалась в Гарварде: Либерман, Мейберг, Левин… Она остановилась, как вкопанная, перед выцветшей табличкой. Доктор Соломон Езар. Неужели тот самый? В учебниках о Соломоне
— Я могу вам чем-нибудь помочь? — обратилась к Жени по-английски молодая блондинка, выходя из двери.
— Доктор Езар у себя?
Женщина кивнула:
— Вы американка. Учитесь здесь или просто приехали?
— Приехала.
— Обучаетесь в медицинском?
— Да. В Гарварде, — Жени нахмурилась, опасаясь, как бы та не подумала, что она хвастается.
— Проходите. Я уверена, доктор Езар примет вас с радостью, если только не работает. — Она провела Жени в маленькую приемную. — Подождите здесь. Я посмотрю.
Она разглядывала акварель Скопуса, когда из кабинета в приемную вылетел маленький человечек. Он выглядел одновременно и стариком, и юношей: лицо морщинистое, голова лысая, но глаза сверкали и губы складывались в такую гримасу, как будто он постоянно пытался сдержать смех.
— Соломон Езар, — человечек протянул руку.
Жени пожала ее. Вот он — великий человек. И совсем живой.
— Большая честь встретиться с вами, — пробормотала она.
— Будете судить об этом, когда немного поболтаем, — игриво ответил он. В его английском явно чувствовался британский акцент. — Заходите в кабинет. Выпьем кофе.
Доктор Езар провел ее в кабинет, не больше гардеробной в спальне джорджтаунского дома Жени. Беспорядок, книги в кожаных переплетах до потолка напомнили ей о кабинете доктора Ортона. На одной из полок красовался подогреватель, а на нем поднос с ароматным кофе.
— Турецкий, — объявил врач, разливая почти черную жидкость по крошечным чашечкам. Одну он подал Жени и, устроившись за столом, показал ей на единственный в кабинете стул, а сам при этом сдвинул в сторону ворох бумаг. Подув на кофе, он сделал несколько быстрых коротких глотков и поставил чашку перед собой.
— Так чем могу вам помочь? Кто вы такая?
— Меня зовут Жени — Евгения Сареева.
— Ах, русская. Красивое имя. Имя императрицы и очень вам подходит. Вы здесь живете?
— Нет. Здесь живет моя мать, а я приехала ее навестить.
— Прекрасно. Постойте-ка, моя секретарша сказала, что вы из Гарварда. Вы, наверное, необычайно одаренная.
Она покачала головой, смущаясь от того, что он тратит на нее свое драгоценное время. А про себя отметила, что молодая женщина была его секретарем, а не сестрой.
— Вот вы в Израиле, сразу же после окончания последней войны, в Еврейском университете и, видимо, думаете здесь остаться. Стать врачом и жить подле матери.
— Нет!
Доктор Езар внимательно пригляделся к Жени. Лицо его на мгновение посерьезнело и сделалось необычайно старым — высохшим, как древняя рукопись. Потом вновь оживилось, врач улыбнулся.
— Совершенно правильно. Здесь нигде вы не получите такой хорошей и престижной подготовки, как в Гарварде.
— Но я не поэтому…