Либидисси
Шрифт:
У Аксома, нашего сапожника, больше не было на полке ни одного ствола, и он объяснил мне, почему его запасы иссякли. Завтра — девятая годовщина гибели Великого Гахиса. Девять — магическое число в его духовном наследии, его Проповеди и Песнопения состоят из девяти частей и распространяются на стольких же видеокассетах, хотя уже появились ленты с такой продолжительностью показа и звучания, что все можно было бы переписать на одну. Каждый местный житель — даже сейшенец с распаренными под шапкой из кошачьего меха мозгами — способен понять, какие пророчества должны сбыться в девятую годовщину ухода Гахиса в мир иной. Даже мой, иностранца, скудный дар предвидения не обходится без догадок на сей счет, и это при том, что на Западе, по известной пословице, будущее вколачивают в головы детей ржавыми гвоздями. Поэтому он, Аксом, хочет доверительно сообщить мне, где сегодня еще можно достать огнестрельное оружие, ведь все местные уже успели им запастись.
Последовав совету Аксома, я=Шпайк стою теперь перед гостиницей. Сапожник назвал мне родственника, который тоже приторговывает ручным огнестрельным оружием. И употребил длинное диалектное слово, многочленность
Уперев одну ногу в верхнюю ступеньку лестницы, я=Шпайк обвожу глазами веранду. Взгляд мой, вызывая в коленях ностальгическую дрожь, останавливается на столике, за которым новоприбывший по имени Шпайк некогда и завтракал, и обедал, и ужинал. В данный момент за ним сидят два иностранца. Плечом к плечу, необычайно близко друг к другу, юноши, по виду из Западной или Центральной Европы, занимают позицию моего прежнего «я». Официант убирает с их столика серебряные блюда из-под закусок. Они почти пусты. Парни оставили на них только скатанную из виноградного листа трубочку. Уже одна наша прожорливость, приступы которой все еще случаются и со мною, давно осевшим здесь, вызывает у коренного населения презрение к нам. Что не по нутру твоей свинье, сожрет чужак, — гласит городская пословица. Какое-то смешанное с приязнью отвращение не дает моему взгляду оторваться от этих ребят. Один говорит что-то в ухо другому, касаясь губами ушной раковины. Сказанное должно, по-видимому, проникнуть в слуховой проход вместе с влагой дыхания. Затем кончик языка три раза подряд энергично вторгается в полость раковины. А ведь мне неизвестен европейский язык, который требует, чтобы для произнесения какого-нибудь звука язык выходил за защитное ограждение из зубов так далеко. Может быть, молодые люди говорят на пидди-пидди. Начиная осваивать его, мы, иностранцы, часто прибегаем к утрированной мимике. Рывок языком вперед, с немотивированным оскаливанием рта, я=Шпайк довольно часто наблюдал у тех, кто твердо решил овладеть местным наречием.
Оба они почувствовали на себе мой взгляд. И оба смотрят в мою сторону. На загорелых лицах сияет приветливая улыбка, в ней есть даже что-то родное, и я=Шпайк замедляю шаг. Продолжая улыбаться, парни поднимают руки так, что возникает странное ощущение, будто одна рука — зеркальное отражение другой. А их сдвоенное тело недвусмысленно приглашает меня присесть к ним — за когда-то мой столик.
11. Бодрость
Вконец опустившийся иностранец — судя по газете в руке, итальянец, — которого мы, помахав ему, пригласили подсесть к нашему столику, к сожалению, не был настроен составить нам компанию. Неряшливо одетый и к тому же дурно пахнущий, он сослался на то, что у него назначена встреча в баре гостиницы. Инородцы-старожилы его пошиба, показывающие своей внешностью, как низко они пали, не устояв перед искушениями этого города, считаются словоохотливыми и заслуживающими доверия информантами. Шпайк писал об этом в своих первых, еще реалистических донесениях, и в том же духе высказался человек по имени Фредди, столь любезно и предупредительно пригласивший нас попариться в его бане. Ты же был доволен, что мужчина средних лет, успевший тем не менее безобразно состариться, не расположился рядом с нами. Вкус пикантных блюд еще приятно щекотал языки, мы предвкушали удовольствие от мокко с зулейкой и знаменитого сладко-соленого печенья, фирменного изделия города, и по-козлиному тяжелый запах, исходивший от нечистоплотного субъекта, наверняка испортил бы нам аппетит.
Мокко с зулейкой оказался бесподобным из-за сочетания сладковатых и горько-терпких ароматов. Поданное к нему печенье оправдало наши самые высокие ожидания. Ты сразу же повторил заказ, и вместе с чудесным напитком и лакомством официант принес нам формуляры, о которых сегодня утром уже говорил администратор. Это были вчетверо сложенные листы; в развернутом виде каждый из них покрывал почти весь стол. Куль предупреждал нас о возможности бюрократических каверз и придирок. Международные наблюдательные советы, уйма национальных министерств, местные органы власти с их замысловатой структурой, все обладатели какого-либо чина, пояснил он, завидуют друг другу и ведут ожесточенную борьбу за особые полномочия и за привилегии, даже крохотные. То, что лежало перед нами, было совместным указом Министерства народного здравоохранения и местной полиции по делам иностранцев. Указ обязывал всех прибывающих в город иноземцев пройти в течение первых сорока восьми часов их нахождения здесь медицинское освидетельствование. Якобы для того, чтобы немедленно выявились зараженные вирусом мау.
Мы знали о феномене под названием мау. Вводя нас в курс дела, куратор Шпайка коснулся и этого весьма примечательного
В одном из донесений Шпайка приводилась пословица, процитированная Кулем: Лучше сунуть голову в задний проход собаки, чем держать нос по зловонному западному ветру. С нескрываемой гордостью куратор Шпайка заметил, что его подопечный раньше других, задолго до первых сообщений в прессе, осознал опасность, которую несет заразная болезнь для мирового сообщества, и известил об этом свое начальство на родине. Более того, Шпайк употребил обозначение мау в самом первом своем донесении, и лишь год спустя, на симпозиуме Международного агентства по борьбе с эпидемиологическими заболеваниями, оно было официально введено в медицинскую терминологию в качестве аббревиатуры. Сентиментальные нотки, неожиданно зазвучавшие в речи Куля, резали слух. Хвастаться способностью своего воспитанника добывать информацию — такое считается грубым нарушением служебной дисциплины в отношениях между сотрудниками. Нам стало неловко, будто мы услышали скабрезную шутку из уст старика. Желания задавать какие-либо вопросы о мау поэтому не было.
Формуляр с плотным текстом, набранным чуть ли не каллиграфическими буквами, мы изучали очень внимательно. Указ министерства был переведен на пять европейских языков и японский. Перевод на наш добрый старый немецкий был ужасно корявым и пестрел несуразностями. По-видимому, его выполнили без знания языка, с помощью устаревшего программного обеспечения. Мы принялись вчитываться в английский вариант текста. Обследования, которое предписывалось указом, похоже, было не избежать. Буклет содержал перечень городских народных амбулаторий, занимающихся таким освидетельствованием, и составленный в алфавитном порядке список врачей с собственной практикой, также уполномоченных его проводить. Кончик твоего указательного пальца прошелся по напечатанным мельчайшим шрифтом именам и остановился под тем из них, последовательность слогов которого позволяла предположить, что оно — западного происхождения: Линч Зиналли. В пользу этого доктора Зиналли говорило и то, что его клиника находится на бульваре Свободы Слова. Почти все остальные адреса представляли собой типичные для города сокращения — комбинации из цифр и букв, насчитывающие порой не менее десяти знаков. Мы знали, что таким образом не просто зашифрованы названия улиц, но создана стройная, с собственной логикой, система определения их координат. Создана в первый период расцвета гахисизма, в те годы, когда секта, находясь в подполье, только набирала силу, причем автором системы называют — с гордостью за ее хитроумную сложность — самого Великого Гахиса. Даже посредственные таксисты должны знать наизусть более ста сокращений и уметь истолковать их как указатели путей, ведущих к нужным целям. В повседневной жизни коренное население ориентируется в городе по именам давно осевших здесь родов и семейств, по зданиям с характерными чертами в архитектурном облике, а то и по событиям, флюиды которых еще витают над теми местами, где они произошли. Употреблять же названия улиц времен иноземного владычества запрещено под угрозой наказания, и Куль решительно отсоветовал нам пользоваться ими в общении с горожанами.
Куль сказал, что детального плана города нет даже у Центрального ведомства. Существующие карты — еще дореволюционных времен, и полагаться на них нельзя. Так, широко разрекламированные пятилетние планы предусматривали снос целых улиц; бессовестные чиновники колониальной администрации просто заменили их в макетах города муляжами новых аллей в спроектированных, но так и не построенных кварталах. Тем дело и кончилось. Снимки, сделанные со спутников, в нашем ведомстве только начали анализировать. Пыльная шапка над городом и крайне интенсивное образование облаков между морем и горами отрицательно сказываются на качестве съемки. Расстелив перед нами чертеж, Куль объяснил, как расположены по отношению друг к другу основные кварталы города, и ты сразу воспринял странную форму бульвара Свободы Слова как нечто вполне естественное. Его южный конец открытой петлей охватывает Гетто Великого Пророчества, или Гото, как его называют на городских диалектах и пидди-пидди. После ухода Иноземной державы доступ в этот квартал иностранцам заказан. Однако соблазнительно парадоксальным образом на единственной улице, пролегающей между бульваром и Гото, обосновались бордели, танцевальные зальчики и клубы с сауной. Увеселительные заведения образуют узкую, но очень длинную буферную зону между главной городской магистралью и запретным кварталом. Гото, старейший из единообразных по архитектурному облику районов города, расположен на трех холмах, и его тесно стоящие, многоэтажные, невероятно узкие здания из голубой глины, воздвигнутые еще в Средние века, были бы достопримечательностью мирового значения, если бы туристические группы имели доступ туда.
Кивком головы ты показал, что нам пора идти. Идти в клинику к доктору Линчу Зиналли — и начинать знакомиться с жизнью города. Мы решили не торопиться. Даже позволили себе прогуляться вверх по бульвару в ненужном для нас направлении. Три дня и три ночи дал нам Центр, чтобы найти Шпайка и решить связанную с ним проблему. Мы чувствовали в наших жилах свежесть, твоя улыбка была непринужденной, походка — пружинистой. Как всегда, когда нам предстояло трудное задание, мы словно обрели крылья, а мир, в котором нужно было действовать, встречал нас струями восходящих воздушных потоков.