Либертанго
Шрифт:
Израилевич в священном ужасе наблюдал за приятелем. Затем он перевел взгляд на пиво в своей руке и, наконец решившись, потянул за кольцо. Раздался сухой щелчок – кольцо оторвалось, оставив банку закупоренной.
– Кажется, я порезался… – прогнусавил Израилевич, со всех сторон разглядывая палец с надетым кольцом. – Или не порезался?..
Ругнувшись, Макс забрал у Израилевича банку, поставил в эмалированную миску, приладил сверху нож и ударил ребром кулака – зашипев, пиво потекло через край.
– Можешь
Израилевич налил на треть и, понюхав, неуверенно пригубил. Пошлепав губами, он сделал еще глоток и о чём-то задумался. Макс тем временем доел шницель и налил себе еще.
– Кажется, я уже пьяный, – сказал Израилевич и потер лоб. – Мысли путаются.
– Закуси. – Макс положил возле него вилку.
– Я больше яйца люблю. – Израилевич наколол шницель и с подозрением понюхал. – Но я их обычно в гостях ем. А до своих яиц руки не доходят…
Возникший на мгновение образ Израилевича, тянущегося к своим яйцам непропорционально длинными руками, побудил Макса незамедлительно влить в себя порцию.
Он включил радио: говорили о развертывании военной операции «Буря в пустыне».
– Боря в пустыне! – скаламбурил Макс, пытаясь взбодрить почти уже задремавшего Израилевича. – Про тебя, что ли?
– Не про меня, – отозвался Израилевич. – Я не в пустыне.
– Это – как посмотреть. Иудейская-то пустыня – вот она, вокруг нас.
Радио снова и вновь напоминало о правилах поведения при воздушной тревоге, о противогазах, герметичных комнатах и бомбоубежищах. Но после многократного повторения это уже не воспринималось.
Израилевич переместился на койку Ифтаха и, привалившись к стенке, всё-таки задремал. Макс налил себе очередную порцию и, держа в руке стакан, пытался определиться: пора? Или еще нет?
Внезапно радио смолкло, и на фоне эфирного треска отчетливо прозвучали два слова: нахаш цефа. В то же мгновение за окном оглушительно взвыла сирена.
Оба подскочили. Израилевич, ничего спросонья не понимая, таращился на Макса, глядя как тот, машинальным движением опрокинув в себя стакан, наколол шницель и оттяпал зубами половину. Израилевич тоже схватил одной рукой стакан с недопитым пивом, другой – вилку и воткнул ее в шницель.
Сирена не умолкала, тошнотворный вой выворачивал внутренности.
– Ракета летит четыре минуты, – сказал Макс. – Полминуты прошло.
Израилевич не знал, за что хвататься. Шаря по столу, он рассовывал по карманам вещи: бумажник, записная книжка… что там еще?!
Макс тем временем влез в ботинки и надел куртку:
– Готов? Идем.
В коридоре хлопали двери и слышался топот, перекрываемый адским воем сирены. Покинув здание,
– Ялла, ялла! Давайте! Скорее! – поторапливал входящих человек, дежурящий возле толстой железной двери.
Убежище представляло собой бетонный ящик, вдоль стен располагались скамьи. Половину мест уже заняли, народ прибывал. Макс сел на свободную скамью, Израилевич плюхнулся рядом. С другой стороны от Макса сели две перепуганные растрепанные израильтянки и тут же принялись о чём-то возбужденно трещать.
Дверь закрыли и плотно притянули к проему с помощью двух огромных поворачивающихся ручек. Сирену стало не слышно, а может, она наконец умолкла. Студенты тоже притихли, испугавшись собственных голосов.
Постепенно все снова загомонили. Привыкая к ситуации, начали обживаться: кто-то встал и принялся шагать из угла в угол, кто-то, подстелив плед, улегся на пол.
У дальней стены рыдала и причитала американка: что-то о маме, о родной Калифорнии… Ее успокаивали.
Некоторые, надев наушники, что-то слушали.
– Надо было радио взять, – прогнусавил окончательно проснувшийся Израилевич.
– Тут, скорее всего, не ловит, – предположил Макс. – Мы под землей, кругом бетон.
Израилевич потер лоб.
– А как мы узнаем, что можно выходить?
Это был интересный вопрос. Вообще, интересных вопросов было много. Воображение рисовало лежащий над головами студенческий городок в руинах, среди которых стелется ядовито-желтое облако горчичного газа… Газ рано или поздно развеется. Но рано – или поздно?
Истерикующая американка теперь сидела, закрыв ладонями лицо, и раскачивалась взад и вперед. Две соседние с Максом девушки вполголоса переговаривались на иврите – Макс вылавливал лишь некоторые слова.
Израилевич заерзал и принялся рыться в карманах:
– Хочу проверить, всё ли у тебя забрал…
Выложив на колени бумажник и записную книжку, Израилевич извлек из внутреннего кармана вилку.
– Вилка, – сказал он, удивленно ее разглядывая. – Это, наверное, твоего Ифтаха вилка.
– Дай сюда, – сказал Макс, забирая вилку. Мельком взглянув, он сунул ее в карман. – Это моя вилка. Она не может быть Ифтаха уже потому, что Ифтах – израильтянин, а на вилке написано «нерж».
– Нерж? – посопев, произнес Израилевич. – А что значит «нерж»?
– «Нерж» означает, – терпеливо объяснил Макс, – что вилка сделана из нержавеющей стали.
Израилевич потер лоб. Затем поскреб затылок. Издал неопределенный звук.
– Всё-таки я не понял: почему у израильтянина не может быть вилки из нержавеющей стали?