Либерия

Введенский Евгений

Пока я занимался сушкой денег, Шимон сделал бутерброды и достал из холодильника две бутылки пива; мы расположились на диване в гостиной и стали есть.

— Почему вы вообще оказались в полицейском участке? — спросил Шимон. — И почему так долго там торчали?

— Гена хотел наказать водителя фургона.

— В первую очередь вы наказали себя! Что было дальше?

Я рассказал ему о том, что происходило в участке: о разбирательстве, о нашем долгом ожидании и о неутешительном вердикте, который вынесли полицейские.

— Запомни, Евгени:

в Африке белый человек всегда неправ, — сказал Шимон с улыбкой. — Можно даже не пытаться отстаивать свои права в суде или полиции; чиновники будут месяцами тянуть из тебя деньги, давать обещания, но решение все равно примут в пользу африканцев. Разумеется, тоже не бесплатно. Сегодня ваших полицейских так долго не было именно потому, что они ждали, пока водитель фургона принесет сумму, которую они потребовали за решение в его пользу.

Шимон замолчал, задумчиво глядя прямо перед собой.

— Гена очень глупо сделал, когда поехал в порт и стал платить деньги нашим менеджерам, — сказал он наконец. — За семь лет, что я провел в Африке, я хорошо изучил психологию африканцев. Сейчас наши Мохаммеды готовы по моему приказу спрыгнуть со скалы в пропасть — потому что я их кормлю. И это очень хорошо. Не потому, что это льстит моему самолюбию, а потому, что их личная преданность мне, директору компании, очень важна для всего нашего проекта. В Африке в любом деле должен быть один начальник, который принимает решения и делит пирог. И четкая субординация. Понимаешь?

Я кивнул, жуя бутерброд. В этот момент я чувствовал к Шимону такое уважение, что если бы он сказал, что Земля — квадратная, то я вполне мог бы и этому поверить.

— А теперь к ним пришел щедрый красавчик Гена, — поморщился Шимон, — и принялся раздавать деньги, не глядя (а я почти уверен, что так оно и было), и в их головах может начаться путаница. Они могут перестать понимать, кто из нас двоих начальник, за кем последнее слово, кто отдает распоряжения. Этот глупый поступок наносит удар по моему авторитету в глазах Мохаммедов. А это, в свою очередь, может поставить под удар все наше предприятие... Нужно что-то сделать...

Некоторое время Шимон молча потягивал пиво из бутылки, а затем, как будто спохватившись, повернулся ко мне:

— Евгени, я вижу, что ты, хоть и не слишком сообразительный, но очень порядочный молодой человек. Я надеюсь, что этот разговор останется между нами.

— Разумеется, — кивнул я, польщенный оказанным доверием, но задетый невысокой оценкой своего интеллекта.

"Жаль, что он не слышал моих песен, а то наверняка изменил бы свое мнение", — подумал я, откидывая с лица прядь волос.

— Скажи, Евгени, какие планы у тебя на будущее? — спросил Шимон после паузы.

— Ну... — пожал плечами я и задумался, кусая нижнюю губу.

— Хорошо, давай поставим вопрос иначе. Кем ты видишь себя через десять лет?

Я промычал что-то невыразительное, посмотрел вверх, надул щеки и с шумом выдохнул воздух. В голову по-прежнему ничего не приходило.

"Это

сколько ж мне будет лет через десять лет? Тридцать пять?!" — с ужасом подумал я. Это у меня как-то в голове не укладывалось. "В самом деле, на что я буду похож в таком почтенном возрасте?" — думал я в тоске.

— Ладно, Евгени, не напрягайся так, — вздохнул Шимон и почесал голову. — Скажи, чем бы ты сейчас занимался, если бы не приехал в Африку?

— Сидел бы дома за компьютером, — мечтательно ответил я, — смотрел фильмы, играл на гитаре... Или выступал бы где-нибудь со своей группой.

— Так ты музыкант? — Шимон посмотрел на меня с интересом. — Знаешь, Евгени, я жалею только об одном в своей жизни — что не умею играть ни на каком музыкальном инструменте. Зато очень люблю петь! Правда, мое пение больше похоже на кваканье лягушки...

Шимон рассмеялся и тут же внезапно посерьезнел.

— Послушай, я хочу тебя кое о чем предупредить. Африканки — прирожденные манипуляторы, которые очень хорошо умеют играть на чувствах; это хищницы, единственная цель которых — использовать мужчин в своих целях. У них другая мораль и другие принципы — совсем не такие, как у девушек, с которыми ты привык иметь дело. Как у всех музыкантов, у тебя — мягкое сердце. Влюбишься в африканку — считай, ты пропал. Потому что...

И Шимон замолчал, глядя в темноту за окном.

— Спокойной ночи, — вдруг сказал он после долгой паузы и ушел к себе.

Допив пиво, я попытался встать с дивана. Только теперь я понял, насколько сильно устал! Ноги с большим трудом несли меня вперед, а голова готова была свалиться с плеч и покатиться по бетонному полу.

Не включая свет, не раздеваясь, я рухнул на кровать. Голова раскалывалась пополам, все мышцы мучительно ныли, рана на лодыжке болела... В темноте по мне ползали какие-то мошки, а у меня не было сил даже пошевелиться, чтобы согнать их. Но заснуть у меня тоже не получалось; ощущая огромную тяжесть, как будто каждый миллиметр моего тела весил несколько килограммов, я целую бесконечность лежал в тупом оцепенении, находясь в странном пограничном состоянии между сном и бодрствованием, раздавленный медленным катком тревожных мыслей и бредовых образов.

Мне казалось, что из стен вырастают черные руки с белыми ладонями и тянутся ко мне, пытаясь вцепиться в меня длинными изогнутыми когтями. Комнату заполняла горячая прозрачная слизь, которая полностью облепила меня, не давая дышать... Я уже почти захлебнулся, когда душившая меня масса схлынула, как будто кто-то достал пробку в ванной, и я услышал где-то совсем рядом иступленные африканские барабаны и веселые дурашливые голоса, которые пели на неведомом языке с множеством гортанных звуков. Я почувствовал невыносимый жар: моя кровать горела, меня со всех сторон охватили языки пламени! Попытавшись подняться, я обнаружил, что намертво привязан к кровати варикозными переплетениями толстых лиан... Заорав от ужаса, я проснулся и сел, обливаясь потом и тяжело дыша.