Лгунья

Георгиевская Сусанна Михайловна

…Секунда! — и вот уж она бежит по морозной улице без пальто и шапки…

Воскресенье. На улице много солдат, много-много парней в солдатских шинелях.

Кира несется за ним по узким улочкам и переулкам. Она заглядывает в лицо каждого встречающегося солдата.

Мороз слепил ей ресницы, подхватывал дыхание Киры, участившееся от бега.

Со всех сторон ей слышалась незнакомая речь. Останавливались женщины и ругали ее — видно за то, что она выбежала раздетая на мороз.

Вот он, вот он!..

Ее ладони

сжали изо всех сил его щеки. Привстав на цыпочки, она громко заплакала. Приподняв его руки, положила их на плечи себе. Закрыв глаза, молча, жадно, целовала его холодные щеки, нос, брови, мелкими, быстрыми поцелуями, словно надеялась, что они лучше, чем ее голос, объяснят ему: «Это я! Я!..»

Она жалась к его шинели, лязгая зубами от холода.

Он сказал:

— Ты что?.. Здорова ли? Уходи. Простудишься.

И еще ниже опустил голову, как бы скрываясь от чужих взглядов.

Это было страшнее страшного сна.

…Вот уж не видно его. Солдатскую шинель единственного на свете солдата заслонили шинели других солдат.

Девочка остановилась на перекрестке улицы.

Ее нагнали, повели в клуб. Ей обтерли лицо. На нее натянули шубейку, обмотали ей голову пуховым платком.

— А ты плюнь, плюнь, — говорили ей.

— Каменный он, вот кто он!

— Да если б я… Да если б такое мне…

Она молчала. Глядела вперед остановившимися глазами.

…Быть может, потом — ведь здесь так мало пищи для воображения — они станут переговариваться, смеяться, показывать Севу и Киру в лицах… Но их первое чувство было чувством высокого сострадания.

Кто-то взял ее за плечи и повел из клуба. Это был офицер, пришедший купить билеты на вечер.

— Простудишься. Надо водки… Сейчас же водки. Не рвись. Не пущу! Ресторан за углом… И не стоит, девочка, эдакой любви наш покорный слуга!.. Никто из нас недостоин твоей слезинки… Ты ребенок, ты, можно сказать, невинность… А мы такие, сякие, разэтакие… Экая парню любовь досталась! А кто твой отец? Военный? О чем думала твоя мать, когда отпускала тебя одну?..

…В ресторане с нее насильно стянули шубу, принесли коньяк и яичницу.

Офицер бушевал, рассказывая сидевшим за столиком офицерам о грубости "нашего брата".

Ей влили в рот коньяку. Она захмелела, уронила локти на стол… Ее уговаривали поесть, ей намазали хлеба, ей совали в рот кусочки яичницы.

— Как тебя звать-то?

— Ее звать Кира. Я знаю, — сказала буфетчица.

— Ешь, Кира… Хорошо бы черного кофе… Людмила, дай ей горячего кофе.

— Плачь, Кира, плачь, — увещевала буфетчица. — Поплакать — оно полегче…

И опять на нее натянули шубу.

И повели домой. Она шагала нетвердым шагом.

Один из троих офицеров, взявшихся проводить Киру, нетерпеливо нажал звонок. Дверь распахнулась. Офицеры заговорили с Жанной, перебивая один другого. Увидев Киру, Жанна втащила ее

на лестницу. Не позволяя себе ни о чем расспрашивать, она оттолкнула Кириных провожатых и быстро, резко захлопнула перед ними дверь.

Я ТАК ХОЧУ!

Сжав губы и не оглядываясь, Кира шагает одна во мглу.

…Километр. Два. Три километра Десять, двадцать. Ни норы, ни жилья, ни огня. Даже лес — и тот далеко. Поле, поле… Ровное. Белое. Гладкое.

Не рассусоливай, а шагай, шагай…

Рубчатый след от недавно прошедшего грузовика — коричневые полосы на белом накате белого снега.

Вдали мигает желтая точка. Огонь!

…Все больше, больше желтого света. Близко, совсем уж близко человечье жилье. Вырисовываются крыши строений — большие, продолговатые. Это казармы. А вот — небольшой домишко. Из трубы его валит дым. Пахнет дымом и хлебом. Хлебопекарня. Читальня… На полках стоят книги, их видно через окно.

Кружевная, воздушная, поднимается вверх не то клеть какой-то лестницы, не то наскоро сбитая пожарная каланча. Это — дозор. На самом верху, если вскинуть голову, — крошечный дом-скворешня. Там — солдат: глядит вперед молодыми своими глазами. Один. На ветру.

Рядом с казармами — небольшой дом — единственный, где зашторены окна.

Крыльцо. На крыльце веник. Рядом с веником — ведра. Дом как дом, такие бывают в деревнях. Крылечко свежеокрашено и освещено.

«Сюда!» — решает Кира и поднимается по ступенькам. Тщательно сметает она метлою снег со своих сапожек. Сейчас протянет руку и постучит.

Дверь распахивается. На пороге женщина в пуховом платке. Обыкновенная женщина. Русская. В валенках.

От этих валенок Кире делается теплей.

— Здравствуйте, — говорит Кира. — Я к командиру. К главному…

— Он на политзанятиях, — отвечает женщина. — А ты по какому делу? Давай заходи…

Кира заходит в сени, разматывает платок, снимает шубейку.

Комната. Нет, это вовсе, вовсе не комната… Это — Россия.

Большая никелированная кровать, обеденный стол, буфет с посудой, половики и половички… А над столом такая же точно лампа, которая дома у мамы и папы. Лампа под розовым абажуром!

— Садись. Ты, видно, крепко озябла? Может, чаю или горячей картошки? Я пекла блины. Может, хочешь блинка? Съешь блинка! Да как ты нашла нашу часть? Или кто тебя проводил?

— Никто. И я совсем не такая маленькая, я уже школу окончила. Из Москвы приехала — и нашла.

— Из Москвы? — оживившись, говорит женщина. — Там наших трое ребят. Скоро приедут сюда, на каникулы… Такая тоска, такая тоска по детям — сказать не могу.

Женщина кутается в платок, вздыхает, скрещивает ноги в фетровых валенках… Подперла кулаком подбородок, задумалась, пригорюнилась.