Лгунья
Шрифт:
– Мари-Кристин!
– сказал человечек и так крепко сжал меня в объятиях, что я не могла шевельнуться. У него была толстая шея и барсучья голова с проседью, у этого человечка, который, к моему ужасу, кажется, принимал меня за Мари-Кристин.
– Дай же на тебя посмотреть!
– сказал он, немного ослабив хватку. Меня смутила страстность и пристальность его взгляда. Я потупила глаза. Он был глубоко растроган увиденным, очень глубоко - в глазах его стояли слезы.
– Ma pauvre petite39...
– сказал он и снова прижал к груди. Ребра мои взвизгнули от боли. Он трижды поцеловал меня в обе щеки и тут же
Сестра Мари-Тереза в отчаянии заломила руки. Мне стало жаль её. Я предложила ей по-французски позвать доктора Вердокса.
– D'accord40, - сказала она и поспешила прочь, обещая вернуться.
– Глупая тетка, - сказал человечек с барсучьей головой. Кожа у него была гладкая и загорелая. Он снова отстранился, и держа меня на расстоянии вытянутой руки, критически осматривал. Я заметила замешательство в его взгляде.
– Вы меня не узнаете, да?
– спросила я. Теперь, когда настал решающий момент, я была на удивление спокойна. Я все продумала. Сочинила целую историю. Понимаете, скажу я, дело в том, что все были настолько уверены, что я Крис Масбу, что я и сама в это поверила; теперь память начала возвращаться, и я поняла, что я не она.
– Это я-то не узнаю!
– воскликнул он с обидой, прежде чем я успела выложить свою сомнительную историю о потере памяти. Его, кажется, здорово задело, что я его в этом заподозрила.
– Конечно, узнаю. По-моему, как раз au contraire41, это ты меня не признала.
Я была на сто процентов уверена, что это тот самый дядюшка, о котором Крис упомянула в открытке.
– Дядя Ксавьер?
– спросила я.
Лицо его расплылось в улыбке. Под глазами, на щеках, на лбу заиграли морщинки.
– Столько воды утекло, - сказал он, - а ты все не едешь и не едешь. Совсем нас забыла. Когда я тебя видел в последний раз, ты была вот такая, - его рука застыла на высоте двух футов от пола.
– Вот видишь, я не ошибся. Не помнишь. Не помнишь своего дядю Ксавьера.
Я смотрела на него спокойным взглядом: помнится, я была восхитительно спокойна.
– А вот и помню, - сказала я.
Он засмеялся, счастливый.
– Знаю я, что ты помнишь. Помнишь медовых пчел?
– Медовых пчел?
– Да. Помнишь?
– он ободряюще кивал мне. Ах, как нехорошо, нехорошо дурачить его. Надо было с самого начала признаться, что я ничего не могу помнить.
– Нет, - сказала я.
– Каких пчел?
На лице у него было ясно написано разочарование.
– Не помнишь пчел?
– Я была очень маленькая, - сказала я.
– Вот такой высоты.
– Я имею в виду возраст.
– Восемь, - сказал он. Он держал меня за плечи и разглядывал так, словно я какое-то чудесное явление.
Нелепейшая ситуация, я просто не знала, что делать. Мне было ужасно любопытно, та ли я, кого он ожидал увидеть, поэтому я так прямо и спросила:
– Вы меня такой себе
– спросила я. А сама подумала: до чего легко человек принимает то, что, по его мнению, должно быть правдой.
– Ты повыше, чем я думал, - сказал он.
– Мне казалось, ты мне будешь досюда.
– Он дотронулся до середины лба.
– А все остальное?
– не отставала я. Мне хотелось, чтобы он признался, что я ничуть не похожа на Крис Масбу.
– Раньше у тебя были светлые вьющиеся волосы.
– Ну, волосы. Волосы с возрастом темнеют.
– О!
– сказал дядя Ксавьер, ибо наконец прибыл доктор Вердокс, за ним по пятам семенила сестра Мари-Тереза, нервно всплескивая руками.
– Bon42.
Тараторя по-французски, дядя Ксавьер принялся выяснять отношения. Доктор Вердокс насупился, надев маску прохладной учтивости. Я сидела на стуле у окна и слушала; из десяти слов я понимала в лучшем случае одно. В один момент мне показалось, что дело дойдет до рукопашной. Дядя Ксавьер был ростом ниже доктора Вердокса, но намного сильнее. Доктор Вердокс рядом с ним выглядел хрупким и непрочным. В конце концов, они, похоже, пришли к какому-то решению. Оказалось, победил дядя Ксавьер. Он шел к окну, задрав нос.
– Вы поняли?
– спросил доктор Вердокс. Он разволновался, лицо его в обрамлении рыжих волос так и пылало.
– Ничего она не поняла, - снисходительно сказал дядя Ксавьер. Alors43, растеряла весь свой французский.
– Ваш дядя просит разрешения увезти вас домой, - сказал доктор Вердокс. Он был ужасно сердит.
– Разумеется, это совершенно невозможно. Так я ему и сказал. Я не могу этого позволить. Однако если вы будете поправляться в том же темпе, я смогу в понедельник вас отпустить.
Грубо говоря, из этой маленькой помпезной речи я поняла, что дядя Ксавьер выдвинул доктору Вердоксу ультиматум: понедельник - крайний срок. К этому сроку, выпишут меня или не выпишут, - в любом случае дядя, который расхаживал по палате с довольным и гордым видом, заберет меня.
Я пожала плечами. Мне тоже было все равно. Я вполне могу изменить первоначальный план и позволить этому самодовольному петушку увезти меня, совершив, таким образом, первую часть путешествия на машине. Это, по крайней мере, избавит меня от необходимости тайком удирать из больницы и от утомительной пешей прогулки до станции. А ещё сэкономит внушительную сумму от стоимости билета. Именно это и надо сделать, думала я, это или что-нибудь в том же духе. Нежданно-негаданно у меня появилась возможность выбирать. Я к такому не привыкла. Поэтому просто сидела на кровати, улыбалась и ждала. Торопиться было некуда.
Когда дядя Ксавьер ушел, оставив после себя неуютную пустоту, доктор Вердокс плюхнулся на стул, потирая лоб, словно у него разболелась голова.
– Он что, всегда так?
– спросил он.
– Не знаю, - ответила я.
Минуту-другую я поиграла с этой мыслью: а не рассказать ли ему, что я не знаю по той простой причине, что никогда раньше не встречала этого человека. Но объяснение вышло бы трудным и запутанным; и к тому же сейчас мне крайне невыгодно признаваться, что я не Крис Масбу, по крайней мере, пока я не улизну из больницы и не доберусь до своего дешевого отеля на берегу моря, где я могу быть кем пожелаю. Я услышала, как мой голос добавил: