Лгунья
Шрифт:
– Это та самая девушка, которую вы подвозили?
– спросил Пейрол.
– Да, - сказала я.
– Это она.
– Это была первая серьезная ложь. Потом маленький, симпатичный произнес нечто настолько непонятное, что мне ничего не оставалось, кроме как продолжать врать.
– Теперь о деньгах, - сказал он.
– Расскажите нам о деньгах.
– О деньгах?
Глаза его стали острыми, как булавки. Скуку с него как ветром сдуло. Все его внимание было сосредоточено на моей особе.
– О деньгах в машине.
– Каких деньгах?
– тупо повторила я ещё раз.
– Мы нашли огромную сумму английских денег,
– Это была не моя машина. Я её наняла.
– Спрятанную в нанятой вами машине.
– Я ничего не знаю ни о каких деньгах.
Они смотрели на меня, явно не веря. Они ждали, чтобы я им ещё что-нибудь сказала, но я понятия не имела, что сказать, и потому просто повторила:
– Я ничего об этом не знаю.
Темноволосый коротышка фыркнул и что-то быстро пробормотал по-французски.
Пейрол перевел:
– Вы пытаетесь сказать нам, что это не ваши деньги?
– Конечно, не мои.
– Так вы предполагаете, что эта девушка, которую вы посадили в свою машину, эта Катрин Хьюис, что она прятала 20 000 фунтов стерлингов в багажнике нанятой вами машины? Двадцать тысяч в аккуратной банковской упаковке?
В таком изложении это действительно звучало неестественно. Я понимала, почему они с трудом мне верят.
– Должно быть, так и было.
Я была удивлена не меньше них. Мне показалось, что это не в её стиле, для Крис скорее подошли бы международные мандаты (аккредитив) (доверенность, имеющая силу заграницей) и банковские чеки. С другой стороны, а что я вообще знала о её стиле? Возможно, она частенько разъезжала по стране с двадцатью тысячами в банкнотах, и в этом случае ей нужно было где-то их прятать.
– Где вы её посадили?
– В Париже, за чертой города.
– В какое время?
– Сколько у неё было багажа?
– Она проявляла нервозность?
Вопросы сыпались один за другим. Было раннее утро, сказала я. Около шести. У неё был при себе один чемодан, солгала я. Они кивнули друг другу и перебросились парой фраз по-французски, из которых я поняла, что паспорт был найден в la vasile rouge37.
– Верно, - сказала я.
– Он был красный.
– Значит, два чемодана ваши, а красный - ее?
Я неопределенно кивнула. Что тут такого, может, я захотела просто размять мышцы шеи.
– Куда она направлялась?
– В Тулузу, - сказала я.
– К сестре.
Они хотели досконально знать, где мы в тот день останавливались. Я сказала, что не могу вспомнить. Завтракали где-то между Орлеаном и Божанси, сказала я. Городишко с площадью и Кафе де Спортс. На подъеме вдохновения я рассказала, что мы заходили в супермаркет в Божанси и купили продуктов для обеда. Но, похоже, вдохновение ошиблось адресом. Вид у них был удивленный. Они сказали, что в машине не было обнаружено никаких следов еды.
– Нет, - сказала я.
– Мы не в машине обедали. И к тому же, почти все доели на ужин. А остальное я выбросила.
– Я была немного обижена, что они во мне сомневаются. Я до того живо все это себе представила, словно так и было на самом деле. Я видела, как моя рука выбрасывает половину длинного французского батона и недоеденный кусок сыра в мусорный бак у дороги.
– Когда вы останавливались в кафе, вы оставляли машину без присмотра?
– Вы уходили в туалет?
– спросил темный коротышка.
– Да, - честно ответила я.
– Уходила.
–
– Нет. Она подошла к стойке бара и оплатила счет.
– Могла она это сделать, а потом выйти к машине, пока вы были в туалете?
– Ну, могла.
– А как насчет машины? Она была заперта?
– Наверное. Да.
– Вы когда-нибудь давали ей ключи? Чтобы что-то вынуть из машины?
– Нет.
– А багажник? Вы могли оставить багажник незапертым?
– Понятия не имею, - сказала я, в восторге от того, насколько легко было отвечать на их вопросы, причем фактически говоря правду, в буквальном смысле этого слова.
– Наверное, могла. Не помню.
Я лежала, откинувшись на подушках, и наблюдала, как они жарко обсуждают это по-французски. Они полицейские, думала я, вот и пусть решают. Только поскорее, а то у меня снова начали болеть ноги. Я ерзала от боли, перемещая вес тела с одной ягодицы на другую, и случайно столкнула на пол газету. Пейрол наклонился и поднял её. Он держал мою фотографию перед глазами: все, что ему нужно было сделать, это опустить взгляд и мысленно провести параллели. Но он этого не сделал. Мельком, без интереса, взглянул на неё и передал мне.
– Вы замужем?
– внезапно спросил он, наблюдая, как я складываю газету.
– Нет, - сказала я - вторая серьезная ложь.
– Если вы недавно вышли замуж, вы также должны известить об этом власти, - сказал он.
– В этом случае я непременно так бы и поступила, - сказала я.
– Но я не замужем.
И только отодвигая стакан воды, чтобы освободить на тумбочке у кровати место для газеты, я поняла, что этот вопрос был вызван видом моего обручального кольца. Я ношу его уже шестнадцать лет, и так привыкла к нему, что перестала замечать.
– А-а, так вы об этом?
– сказала я.
– Оно у меня очень давно.
– И сняла его, как будто оно ничего для меня не значит, и я надеваю его изредка, только чтобы пофорсить, причем на любой палец, лишь бы налезло. Чтобы это подчеркнуть, я с трудом протиснула в него сустав среднего пальца другой руки.
После ещё нескольких вопросов вошел доктор Вердокс и прогнал их. Он посчитал, что они меня утомили, и очень рассердился. У меня действительно болели ноги и спина, но я была слишком возбуждена, чтобы почувствовать усталость. Да, я знаю, возбуждение - неуместная реакция в данной ситуации. Знаю, что я должна была ощущать нечто иное, но я тогда много чего должна была чувствовать и не чувствовала, или должна была сделать и не сделала. Начать с того, что я должна была прямо сказать им, кто я такая, но я все ждала - или, может, это всего лишь оправдания - ждала, что они вот-вот увидят, что на обоих паспортах фотография одного и того же человека. Я думала, они поймут, что я не могу быть Крис Масбу. И просто ждала, когда они мне об этом скажут. Вот и все что я делала. Я бы сама призналась, честное слово, призналась бы, но коль скоро мне предоставлялся выбор - ведь мне, кажется, впервые в жизни предоставлялся выбор - то я бы предпочла не быть Маргарет Дэвисон, тридцатишестилетней женщиной из Хенли. Как беспристрастные зрители, вы должны признать, что факты как раз свидетельствовали не в мою пользу. (Даже я признавала, что поверить в это трудно, но в тот момент я себе верила). И, несмотря на это, все остальные были убеждены, что я - Крис Масбу из Шепедс Баш, тридцати двух лет от роду.