Левитан
Шрифт:
Как-то раз в обычный школьный день -- а его Левитан запомнил на всю жизнь -- в мастерскую Перова, где первоначально учился юноша, скорее вбежал, чем вошел, крупный и грузный человек, в мешковатой и давно выцветшей бархатной куртке. Он явно не заботился о своей внешности. Густые с легкой проседью черные волосы его были всклокочены и торчали во все стороны, большая вьющаяся борода не расчесана, лицо и руки перепачканы углем. В мелу и пуху была куртка, вдобавок забрызганная свежими и засохшими красками разных цветов. На самом видном месте, на широкой груди, болталась, еле держась, пуговица, пришитая белой
– - Уже распустилась?
– - опросил Перов, переставая указывать Левитану на какие-то
ошибки в его этюде и повернув голову к вошедшему.
– - Да, -- восторженно ответил Саврасов, -- я сейчас из Останкина. Все пошло... Все двинулось. Верба первая... Ольха в лиловых сережках... Скоро всей мастерской поедем за город... Я присмотрел хорошие и удобные местечки для работы. Вдохните, Василий Григорьевич!
Перов наклонился к вербе.
– - Она же ничем не пахнет...
– - Как не пахнет!
– - воскликнул Саврасов.
– - Вы не слышите сладкого свежего запаха дерева? Оно уже полно соков и благоухает! По-вашему, этот серый барашек мертвый?
Алексей Кондратьевич размял в пальцах барашек и протянул его Перову.
– - Э, да вы совсем лишены обоняния!
– - недовольно протянул Саврасов.
– -От вербы же нектар на весь класс! Вот что нам на это молодой человек скажет?
Алексей Кондратьевич дал понюхать вербу Левитану. Юноша вдохнул, покраснел и восхищенно пробормотал:
– - Я слышу... Верба в Сокольниках распустилась еще третьего дня...
– - Ну вот, единомышленник и нашелся, -- весело подхватил Перов.
– -Посмотрите-ка на его работу. Может быть, я пейзажистов выращиваю, а не сатириков.
Алексей Кондратьевич постоял сзади смущенного Левитана.
– - Поглядите, Василий Григорьевич, -- шепнул Саврасов, --- уши-то у мальчика горят, как угли.
Юноша сидел неловко сгорбясь. Присутствие за спиной двух знаменитых художников стесняло его. Рука невольно делала неверные мазки. Ему было неприятно показаться учителям беспомощным. Левитан морщился, старался исправлять ошибки и нагромождал новые. Когда наконец Перов и Саврасов отошли и остановились далеко, у крайнего окна мастерской, юноша испытал большое и приятное облегчение. Овладев собой, он продолжал работать уже гораздо удачнее. Теперь ему даже хотелось показать этюд Саврасову.
Левитан украдкой несколько раз взглядывал на профессоров. Они разговаривали впол голоса.
Алексей Кондратьевич в чем-то убеждал Перова, тот не соглашался, отрицательно качая головой. Саврасов сердился, общипывая барашки. В конце концов Саврасов раздраженно начал обдирать с вербы кожицу. Иногда он забывался и произносил слова отрывисто и громко. Перов удерживал горячившегося собеседника. Алексей Кондратьевич сидел на подоконнике, Василий Григорьевич стоял напротив, вплотную. Саврасову было тесно, неудобно, он привставал и хотел выпрямиться. Перов, посмеиваясь, клал руки на плечи художника и не пускал его.
Вдруг сильно зазвенело и осыпалось оконное стекло. Левитан вздрогнул и вскочил от неожиданности. Он увидел совершенно растерянного Саврасова. Алексей Кондратьевич так и держал локоть в том месте, куда угодил при неловком
– - Ну, стекла, Василий Григорьевич, бьют к счастью, -- сказал Саврасов, приходя в себя.
– - А кто виноват? Вы. Из-за вас я выбил. Я прошу отпустить меня на три недели. Я себя знаю... Это не каприз, Вы не соглашаетесь. Мне ничего не остается, как буянить.
Василий Григорьевич подумал и ответил:
– - Так и быть. Пусть по-вашему.
Алексей Кондратьевич повеселел, сунул в нагрудный карманчик остатки своей вербы и устремился из мастерской. Левитан не сводил с него глаз. Саврасов задержался на минутку около юноши, улыбнулся ему, ткнул пальцем в ту часть этюда, которая казалась самому ученику слабой и еще неудавшейся, и сказал:
– - Так бы весь холстик надо написать... Тут от души... А правая-то половинка -- умничанье... Душа в холодном погребку... Краска -- и больше ничего.
В перерыве между занятиями Левитана окружила толпа учеников. Он должен был
двадцать раз повторить, что сказал Саврасов. Юноша сразу вырос в глазах всех. Завистники постарались умалить похвалы Алексея Кондратьевича, посмеиваясь над его слабостью к спиртным напиткам.
– - Слышали, -- сказал один из таких недоброжелателей, каких всегда особенно много в художественной среде, -- Саврасов у Перова просился в отпуск. Запьют "Грачи"! Прощай, весна! Самое лучшее время для пейзажистов Алексей Кондратьевич прогуляет.
– - Исаак, -- подхватил другой, -- ты бы тоже к водке пристрастился. Ну, тогда в глазах Саврасова тебе бы цены не было.
Они злословили. Более правдивые ученики открыто укоряли их в зависти и принимали сторону Левитана. А он молчал, полный задумчивости, гордый общением с Саврасовым, хотя бы мимолетным и случайным.
Снова Алексей Кондратьевич появился в школе раньше, чем рассчитывали зложелатели. Следы огромной усталости лежали на его лице, желтом, дергающемся и поцарапанном. Левитан неожиданно столкнулся со Саврасовым в коридоре. Алексей Кондратьевич знакомой стремительной походкой пробегал к своей мастерской, узнал Левитана, весело закивал на его поклон, шутливо и ласково растрепал аккуратную прическу юноши и помчался. Левитан смотрел вслед, счастливый, красный и растроганный.
На другое утро Василий Григорьевич Перов сел рядом с юношей, внимательно посмотрел его этюд и сказал:
– - А вам, Левитан, не хочется поработать у Алексея Кондратьевича Саврасова?
Ответа можно было не спрашивать. Юноша вспыхнул и спрятал глаза, как прячут их влюбленные. Он очень похорошел. Василий Григорьевич залюбовался им. Левитан вообще отличался редкой красотой. Черты его смуглого лица, точно загоревшего от солнца, были удивительной правильности и тонкости. Темные полосы юноши вились. Но главное обаяние Левитана заключалась в его огромных, глубоких, черных и грустных глазах. Таких редких по красоте и выразительности глаз нельзя было не заметить даже в большой толпе.