Левая сторона
Шрифт:
Пока он о чем-то беседовал с паршивцем и, в конце концов, даже потребовал у того водительские права, Большаков догнал Веронику, попридержал ее за нотную папку с надписью «Musik» и уже открыл было рот, чтобы соврать что-нибудь соответствующее случаю, как вдруг ему наследница говорит:
— Пятьсот рублей в подъезде и тысяча — на дому.
Поначалу до Большакова не дошел смысл этой декларации и он даже смешался от неожиданности, но тут же сообразил, какой счастливый случай ему открылся для похищения девочки, и сказал:
— Разумеется, на дому! Только тысячи рублей у меня при себе нет,
— Китайские, поди?..
— Нет, почему китайские?.. Настоящие, японские, называются «Риволи».
Вероника вздохнула и велела ловить такси. Поскольку у Большакова и на такси денег не было, то им пришлось трястись в автобусе с полчаса, как ни глупо это было в положении похитителя, а впрочем, вполне в демократических правилах революционера и левака. Большаков тупо смотрел в окно, а в лице Вероники проглядывало что-то затаенно-веселое, точно ей только что рассказали уморительный анекдот.
Когда Большаков привел Веронику к себе на квартиру, он сразу запер ее в ванной комнате и присел у двери на табурет. Наследница заголосила:
— Ты чего, мужик, окончательно обалдел?!
— Если не прекратишь орать, — строго сказал похититель, — я тебе свет выключу. Будешь сидеть впотьмах.
Вероника сызмальства боялась темноты и тут же прикусила язычок, задышав из-за двери часто и тяжело.
— Теперь слушай меня внимательно. Придется тебе томиться у меня в ванной, пока твоя драгоценная мамаша не заплатит за тебя выкуп хоть в африканских рандах, хоть в долларах, хоть в рублях. А чтобы не было скучно, я тебе устрою политпросвет.
— Это еще как?
— А так. Почитаю тебе вслух кое-какую литературу, будешь слушать у меня революционные песни, например, «Варшавянку», или «Вы жертвою пали в борьбе роковой», или «Ради вольности веселой собралися мы сюда».
Вероника сказала:
— Я вот только не понимаю, зачем вы затеяли эту дурацкую канитель?
— Затем, что я вашего брата капиталиста в сыром виде готов сожрать! Стало быть, начинаем с «Манифеста коммунистической партии». А если твоя драгоценная мамаша будет дурака валять, то и за «Готскую программу» возьмемся, а там, глядишь, наляжем на «Капитал»…
В словах Большакова ясно слышалась самодовольная нота, поскольку он был горд удачно исполненной революционной акцией и чувствовал себя так, как, видимо, тешились своей долей участники взятия Зимнего дворца поутру 26 октября 1917 года, то есть у него было весело и как-то благостно на душе.
Совсем другая композиция чувств обуяла бы этого подвижника рабочего дела, если бы ему было известно, что от самого тюринского подъезда за наследницей наблюдал не только он сам и не только телохранитель, приставленный Обмылковым, бугай противный, а еще и один неприметный юноша лет пятнадцати по фамилии Балакирев, который был влюблен в Веронику с шестого класса, торчал вечерами у нее под окнами и при всякой возможности преследовал по пятам.
Тем временем, именно в тот же День борьбы с табакокурением, Римме Петровне Тюриной пришла на ум такая опрометчивая идея: она задумала познакомить своего гипотетического зятя со своим гипотетическим женихом; все-таки не чужие люди, рассудила она как женщина резко-континентального происхождения,
За разговором мало-помалу и выяснилось, что Обмылков с Веселовским даже не соперники, а профильные враги. Между тем Римма Петровна, как ни в чем не бывало, распространялась о своем, попеременно строя глазки то «зятю», то «жениху»:
— Когда у тебя ничего нет, кроме честного имени, то и умирать не страшно, а даже это облегчение, как вдоветь. А если у тебя целое состояние, которое точно с неба свалилось, то это очень обидно — безвременно помереть!
Ваня Веселовский нахмурился и сказал:
— Все когда-нибудь помирают — таков закон. Смертность-то стопроцентная, как заметил один умный человек. Пушкин, и тот умер, про Рокфеллера я даже не говорю. Поэтому главное — это как-нибудь искрометно, оглушительно помереть!
Римма Петровна справилась:
— Например?
— Например, можно заказать себе гроб из листового золота, лечь в него и путем самовнушения помереть. Ведь это какая молва пойдет в народе, скажут: наверное, это был всем мужикам мужик!
— Если есть деньги, — вступил Обмылков, — то никакой закон тебе не писан, потому что деньги и есть закон! Я вот на свои кровные возьму и открою такой научно-исследовательский институт, в котором очкарики будут выдумывать эликсир бессмертия, чтобы обеспечить мне существование на века. Ведь замораживают же себя состоятельные люди в этом… как его… в жидком азоте — и ничего!
Ваня отозвался:
— Только вечной жизни еще недоставало, особенно при наших доходах, климате и грехах! Ведь все одно и то же, скучно же, господа! Опять зима, опять лето, опять завтра пить, послезавтра похмеляться, опять супруга, кастрюля такая, придет и скажет: «Куда деньги девал, ядовитый змей?»
— Да вроде бы нет особых оснований скучать, — возразил Обмылков, — нет в нашей жизни места скуке, если, конечно, ты при капитале и не дурак. Конечно, которые молодые люди не знают, сколько будет дважды два, мечтают о золотых гробах и не могут себе купить лишнюю порцию мороженого, то это, понятное дело, скучно. В том-то и штука, что скучают только дети и дураки.
— Это вы на кого намекаете? — справился Веселовский и свирепо округлил свои выразительные глаза.
— В частности, на тех вырожденцев, которые мечтают о золотых гробах.
— Это я, что ли, вырожденец?!
— Другой аллегории лично не нахожу.
В общем, как говорится, слово за слово, вышла быстротечная потасовка между «зятем» и «женихом». По итогам схватки, особо тяжелых телесных повреждений нанесено не было, но было побито много посуды, составлен протокол при участии капитана милиции Пальчикова, негласно состоявшего на жаловании у цветочного магната, и Ваню Веселовского целые сутки продержали в камере предварительного заключения вместе с двумя автозаводскими молодцами, которые по ночам снимали аккумуляторы с «жигулей».