Левая сторона

Пьецух Вячеслав Алексеевич

ВОЕННО-МОРСКОЕ ГОРЕ

Одно время на линейном корабле «Витязь» жила собака по кличке Мишка. Эту кличку она получила по той причине, что ее взял на борт лейтенант Михаил Иванович Кузнецов, командир бакового орудия. Мишка прожил на корабле около семи лет, а потом погиб; судьбина его наводит на следующие размышления…

Все-таки о собаках мы знаем еще не все. В сущности, нам только известно, что ее прародитель волк, что она преданнейший друг человека и отлично разбирается в интонациях нашей речи, что псы бывают маленькие и большие, что язык у них, помимо всего прочего, служит для терморегуляции организма. Из этого вытекает, что о собаках мы не знаем практически ничего.

Мишка был пес хотя и крупный, но беспородный, с укороченными лапами, обвислыми ушами и распущенным животом, но глаза его смотрели все же по-флотски, так сказать, много о себе понимающе. Характера же он был совершенно российского, то есть отчасти весело-пораженческого, отчасти сумрачно-боевого,

и при этом заметно побаивался начальства. Вообще, если бы не было очевидно, что Мишка — это собака, а не какое-то иное подлунное существо, вполне можно было бы заподозрить, что он все-таки какое-то иное подлунное существо. Такое подозрение могло закрасться, скажем, из-за того, что за все семь лет жизни на «Витязе» Мишка только однажды, еще когда он был кобельком, столкнулся с мичманом Образцовым, который при встрече зачем-то погрозил ему кулаком, и поэтому больше они уже не встречались: стоило Мишке только почуять мичмана Образцова, как он немедленно прятался в каком-то укромном месте или практически бесшумно обегал его стороной.

Второе: Мишка ходил в гальюн; этому он научился после того, как замполит несколько раз заставал его на месте преступления и со всей строгостью вопрошал:

— Михаил, ты чего это себе позволяешь?!

Третье: во всех случаях, когда команда выстраивалась на баке, Мишка прилаживался с краю на левом фланге, а при команде «Флаг и гюйс поднять» вставал на задние лапы и замирал. Но самое интересное было то, что Мишка непостижимым образом разбирался в военно-морских знаках отличия и безошибочно определял офицеров и рядовых. Более того: Мишка, безусловно, имел понятие об офицерских званиях, а возможно, и должностях, поскольку в присутствии замполита он позволял себе одно, в присутствии капитан-лейтенанта другое, а в присутствии капитана третьего ранга — третье; на виду у командира корабля он себе вообще ничего не позволял, а принимал ту же стойку, что и при команде «Флаг и гюйс поднять»; командир его по долгу службы не замечал. Узнавал Мишка и адмиралов, которые вгоняли его в панику шитьем мундиров и галунами.

Теперь собственно сказка. В середине восемьдесят пятого года линейный корабль «Витязь» пришел с дружеским визитом в один иностранный порт. По обычаю корабль посетили местные власти, которые сопровождали наш посол и атташе по военно-морским делам. Как только обозначился катер с гостями, на борту протрезвонили «большой сбор» и команда выстроилась на баке; Мишка, как всегда, расположился с краю на левом фланге.

Иностранных гостей Мишка встретил с достоинством и спокойно, при виде военно-морского атташе уважительно задышал, но когда в поле его зрения попал наш посол, с ним случилась истерика, и это немудрено: на после был невиданный, убийственно-значительный мундир из тончайшего сукна с канительным шитьем и роскошным позументом на обшлагах, который в Мишкиных глазах обличал даже не святителя, как, скажем, в случае с адмиралом, а некое нечеловечески высокое существо, вселенского начальника и творца. Этого мундира Мишка не перенес; он жалобно завыл, потом запятился к леерному ограждению и прыгнул за борт; через секунду раздался всплеск, и вдруг стало так тихо, что сделалось слышно, как ветер колышет гюйс.

Команда сразу сообразила в чем дело, и глаза у всех затянула горькая пелена, потому что «Витязь» стоял на внешнем рейде и до берега было около двух с половиной миль. Ветер шевелил гюйс и ленточки бескозырок, приятно урчал радар, по левому борту кричали чайки, а этакая скала в восемьсот шестьдесят с чем-то отчаянных мужиков стояла по стойке «смирно» и давилась неуправляемыми слезами.

Иностранные гости ничего не поняли и поэтому сильно перепугались.

БИЧ БОЖИЙ

Бич Паша Божий, которого каждый день можно видеть в окрестностях поселкового магазина, у автобусной остановки, возле конторы прииска «Весенний» и на острове Бичей, вытянувшемся колбаской в том месте, где в Бурхалинку впадает ручей Луиза, совсем не похож на классического бича. На нем приличный серый костюм, малоношеный свитер, черные армейские башмаки, а из нагрудного кармана пиджака даже торчит сломанная китайская авторучка. Выражение лица у него тоже общечеловеческое, нет в нем ни пространства, ни грустной тупости, которые написаны на физиономиях у бичей, особенно когда они в трезвом виде. Словом, если бы не жестокий загар, отдающий в цвет спелой сливы, какой встречается еще у утопленников, ни за что не скажешь, что Паша — бич.

Среди бичующей братии прииска «Весенний» Паша Божий занимает что-то вроде председательского положения, и это прямо-таки загадка, поскольку у здешних бичей не бывает авторитетов. Тем не менее по всей трассе от Марчикана до Усть-Неры Паша Божий имеет такой же вес, какой в среде обыкновенных людей имеют участковые уполномоченные и беззаветные работяги. Это диковинно еще потому, что Паша сравнительно неофит и бичует не так давно, годика полтора, после того как он от звонка до звонка отбыл наказание за растрату.

Что-то вроде председательского положения Паша Божий занял по следующим причинам: во-первых, он реально образованный человек, хотя и получил образование самоучкой, то есть несколько раз перечитал всю лагерную библиотеку;

во-вторых, он порядочный человек, и если он кому-то должен двадцать копеек, то наизнанку вывернется, а вернет; в-третьих, он решительный человек, причем до такой степени решительный человек, что всего за полтора года сумел навести среди товарищей более или менее истинные порядки. Самое удивительное, что в этом направлении он не принимал никаких специальных мер, а просто-напросто всякий раз, когда бичи затевали гадость, он говорил им сквозь горловую слезу (он почти всегда говорит сквозь горловую слезу, видимо, у него это нервное), что они затевают гадость, что хорошо поступать — хорошо, а плохо поступать — плохо, что человек при любых обстоятельствах должен оставаться человеком, одним словом, заводил древнюю-древнюю песню, которая, впрочем, многим была в новинку. То ли бичей на самом деле брали за живое его слова, то ли их ошеломил сам факт действительной нравственности, воплощенной в действительном человеке, но вскоре в поселке перестало пропадать белье, вывешенное для просушки, прекратились междоусобицы и крайне редко нарушались границы владений, с которых собирают урожай так называемого хрусталя. Однако бич Николай по прозвищу Безмятежный, бич Кузькин, сын власовца, и бич Француз, окрещенный Французом за то, что он знал по-французски первый стих «Марсельезы», еще некоторое время безобразничали, но в конце концов товарищи, сговорившись, устроили им обструкцию, и они переехали сначала в Сладкое, а впоследствии в Картхалу. Француз, правда, потом вернулся и принялся за свое.

Примерно через неделю после того, как вернулся Француз, в поселке прииска «Весенний» произошел ряд событий, которые нежданно-негаданно пересеклись, завязались в узел и через короткое время вылились в одну некрасивую, но поучительную историю. В этой некрасивой истории участвовал кое-кто из бичей, главный инженер прииска Новосильцев, его сын Новосильцев-младший, один сержант милицейской службы, кассирша поселкового магазина и апробщица Казакова.

Итак, вскоре после того, как вернулся Француз, в поселке прииска «Весенний» произошел ряд событий, которые расположились в следующем порядке… В один из дней первой декады августа очередная съемка, произведенная на полигоне в истоках ручья Мария, не показала ни одного грамма золота. Новосильцеву-старшему всучили в поселковом магазине лотерейный билет, которые он обычно выбрасывал, но на этот раз по рассеянности положил в нагрудный карман своего синего пиджака. Француз где-то украл простыню, дабы сшить себе из нее штаны. Паша Божий сделал ему за это выволочку, и он глубоко затаил обиду. В квартире Новосильцевых починили телефон. Наконец, из-за неисправности водопровода затопило заброшенные ремонтные мастерские, которые издавна оккупировали бичи. Это событие, правда, замечательно только тем, что Паша Божий до нитки промочил свой приличный серый костюм и вместе с прочими пострадавшими отправился сушиться на остров Бичей, где общими усилиями был разведен костер, и все, скучившись у огня, стали дожидаться открытия магазина. Одна Маша Шаляпина, тридцатилетняя женщина с лицом внезапно состарившегося ребенка и руками тертого мужика, носившая жакет, вырезанный ножницами из нейлонового плаща, газовую косынку, юбку на вате, один чулок капроновый, другой шерстяной и стоптанные резиновые боты, — одна она бродила по острову и разговаривала с собой. Тем временем Паша Божий, несмотря на крепкую утреннюю прохладу, скинул с себя костюм и развесил его на ветках поблизости от костра. От костюма уже пошел пар, который припахивал потом, когда Француз улучил минуту и отомстил: он незаметно сбросил прутиком Пашин костюм в огонь. Паша с печальным воплем бросился за одеждой, но было поздно — по брюкам и пиджаку уже расползлись ожоги, превращавшиеся в труху, и всем стало ясно, что Паше этот костюм более не носить. Однако Французу его вредительство безнаказанно не прошло, так как Маша Шаляпина по случаю заметила его манипуляции с прутиком и выдала виновного, что называется, с головой. Француза только что не побили, а так высказали ему все, что к тому времени накипело, и в конце концов было решено изгнать его из компании навсегда. К чести Француза нужно заметить, что такое единодушие товарищей его потрясло: он сказал себе, что уж если бичи его гонят, то это — все, потом встал на колени и горячо предложил с лихвой загладить свою вину.

Бичи поворчали, но согласились.

Вечером того же дня Новосильцев-старший, вернувшись домой из конторы прииска, немного покопался в теплице, где он выращивал помидоры и огурцы, и засел с сыном ужинать в большой комнате, которая у них на южный манер называлась залой. В ту минуту, когда он взял из хлебницы свою излюбленную горбушку, раздался оглушительный телефонный звонок, и горбушка, выскользнув из пальцев, упала в борщ. Новосильцев-старший крякнул, поднялся из-за стола, подошел к телефону, взял трубку: звонили из конторы; диспетчер сообщал, что апробщица Казакова дала промашку и на самом добычливом полигоне последняя съемка не показала ни одного грамма золота. В масштабах прииска это была маленькая трагедия, поскольку план квартала, как выражаются хозяйственники, горел, и Новосильцев-старший вернулся за стол пришибленным, потемневшим, как если бы на него свалилось большое горе. Он было потянулся к другой горбушке, но вдруг замер, дико вытаращил глаза и повалился со стула на пол.