Лев пробуждается
Шрифт:
Уишарт скорбно потупился к полу, потом выпрямился, шумно выпустил воздух между мясистых губ и кивнул:
– Истинно, достаточно верно. Сие было недооценкой. Теперь придется с этим разбираться.
– Разбираться с этим?! – взревел Брюс. – И как же с этим управиться, по-вашему? Пусть даже у ваших шпионов в глазах троилось, смахивает на то, что англичан слишком уж много. Пятой части от пятидесяти тысяч будет довольно, ибо все, что я видел, ничуть не убеждает меня, что сей сброд под предводительством Уоллеса выстоит против них в чистом поле.
Он оборвал речь, тяжело дыша, а потом мрачно
– Без обид.
– Какие обиды, – неожиданно весело откликнулся тот. – На сей счет вы правы, это уж наверняка – мои люди лучше бьются средь холмов и лесов, государи мои. Туда-то мы и отправимся.
На лице Уишарта было написано желание запротестовать, и Брюс ощутил острый приступ гнева на самонадеянность Уоллеса, готового вскочить и выйти, даже не раскланявшись, но, сглотнув желчь, угрюмо кивнул:
– Быть посему, но вы должны уйти с теми людьми, что у вас есть, и теми, кто свободен от обязательств передо мной и прочими дворянами.
Уоллес с прищуром уставился на Брюса из-под насупленных бровей.
– А вы, государь Каррик?
– Я подниму Дуглас, епископа и остальных, и мы окажем сопротивление, как сможем, из наших крепостей. Англичанам придется иметь дело с нами, и это выиграет для вас время, дабы учинить разгром.
Уоллес посмотрел на Брюса долгим-долгим взглядом, а после неспешно кивнул.
– Длинноногий идет. Это вам дорого обойдется, – произнес он, переводя взгляд с Уишарта на Брюса и обратно.
– За благородное дело, – провозгласил Уишарт, и Уоллес, пожав обоим руки запястье к запястью, вышел бесшумно, как призрак, несмотря на свои внушительные габариты.
Оставшимся вдруг показалось, что комната стала вдвое просторнее. С минуту они хранили молчание, а потом Уишарт деликатно кашлянул.
– А истина? – требовательно вопросил он. Брюс окинул его холодным взором.
– Цель моего присоединения к сему провалившемуся предприятию уже достигнута, – с напором отчеканил он. – Каменщик похоронен сызнова.
Уишарт утомленно понимающе кивнул.
– Так что мы направимся в Эрвин с теми людьми, что у нас есть, и приготовимся к переговорам, – добавил Брюс.
Епископ с кряхтением надменно распрямился, заколыхав брюхом под доспехами.
– Сдаешься? Без боя?
Нижняя губа Роберта выдвинулась лопатой, и Уишарт, хорошо знавший этот признак, насторожился.
– Король явится на север самолично, – сердито пророкотал Брюс. – Как черный ветер. Уоллес будет сражаться – ему придется, ибо у него нет земель на его собственное имя, и он преступник, не более. Вы не теряете ничего, кроме толики достоинства, коли преклоните колени, дабы облобызать перстень Эдуарда, ибо земли Церкви неприкосновенны.
Он придвинул булаву своего лица к лицу Уишарта.
– Но мы, – хлопок по гербовой накидке, – рискуем лишиться всего. Мы, тот самый свет державы, силами коего вы полагаете его освободить. Эдуард явится на север, насупив брови над своими злыми глазенками. Я могу лишиться Каррика, а мой отец – Аннандейла. Раны Господни, Уишарт, да я тут ставлю под удар свои права на корону. Дуглас лишится своих земель в Ланарке. Вы хотите, чтобы всех нас заточили в Берике или в Тауэре?
А главное, с горечью подумал Уишарт,
– Разумеется, – вымолвил епископ, склоняясь перед неизбежным, – переговоры – дело хитрое. Запутанное, а порой и затяжное. А что с Уоллесом?
Брюс скривился, как от оскомины.
– Уоллес ничем не связан, кроме присяги свергнутому королю, не желающему даже слышать о собственном королевстве, – проворчал он. – У него нет земель, ему не докучают арендаторы, и он смотрит на каждого встречного поверх меча, вопрошая, за Уоллеса тот или нет. Если нет, значит, против.
– Оно и недурно в такие-то времена, – с вызовом парировал Уишарт.
– Упрощенчество, – небрежно бросил Брюс через плечо, направляясь к двери. – Да и мимолетно все это. Долго ли пойдут переговоры, коротко ли, а кончится как всегда: мы преклоним колени.
Помедлив, он обернулся.
– Кроме Уоллеса. Он почти не в счет. Длинноногий ни за что его не простит.
«Я не в счет, – думал Роберт, говоря это. – Господь сотворил меня – и сотворил, чтобы я стал королем».
Освободители Скуна пили за здоровье друг друга, своего героя Уоллеса и даже Брюса с епископами. Пивная была единственным строением, не подвергшимся разграблению и поджогу, более священным для жаждущих, нежели любая церковь. Пивная, погруженная во мрак, едва разгоняемый несколькими факелами в канделябрах, едва дышавших в тяжком воздухе заведения, забитого телами, разящего блевотиной, мочой и перепревшим потом.
Сим насилу отыскал уголок и две побитые чары из рога, чтобы осушить их единым духом, но Хэл потягивал свое пиво без спешки, разглядывая пожелтевшие обугленные обрывки, выуженные из-под куртки.
– Так чего ж там говорится? – спросил не знающий грамоте Сим, распуская завязки собственной усеянной заклепками стеганой кожаной куртки и пытаясь выпутаться из нее в знойной духоте пивной.
– Будь посветлее, я бы тебе сказал, – пробормотал Хэл. Во мраке можно было разобрать лишь то, что написано очень убористо и по-латыни. И все же он был практически уверен, что речь идет о смерти каменщика и обследовании его одежды, включавшей бобровую шапку, заткнутую за пояс, скроенную во фламандском стиле. Больше ничего, кроме этого и подписи «Бартоломью Биссет», Хэл разобрать не мог; придется обождать с этим до света денницы.
– Киркпатрик палил сие? – поинтересовался Сим, но тут же смолк, пережидая вспышку громогласных насмешек и улюлюканья. В пивную вошла женщина.
– Да, смахивает на то, – ответил Хэл. Причина ускользала от него, о чем он и упомянул, потягивая пиво и морщась, потому что оно было теплым, как похлебка. Он чувствовал, как по телу стекает пот: летняя ночь выдалась душная, и грубые стены заведения сочились гнилостной влагой.
– Христе, я не в состоянии тут думать. – Хэл начал было подниматься, но тут же узрел выросшую перед ним женщину – настолько внезапно, что отшатнулся.